Дворянское гнездо: различия между версиями

Перейти к навигации Перейти к поиску
18 020 байт добавлено ,  5 лет назад
переделано полностью
(→‎Цитаты: грамматическая ошибка (зоря - заря))
(переделано полностью)
 
{{Навигация|Тема=«Дворянское гнездо»|Викисклад=|Википедия=Дворянское гнездо|Викитека=Дворянское гнездо (Тургенев)}}
'''«Дворянское гнездо»''' — роман [[Иван Сергеевич Тургенев|Ивана Сергеевича Тургенева]], написанный в 1856—1858 годах и опубликованный в 1859.
 
== Цитаты ==
{{Q|Федор Иванович Лаврецкий... происходил от старинного [[Дворянин|дворянского]] племени. Родоначальник Лаврецких выехал в княжение Василия Темного из [[Пруссия|Пруссии]] и был пожалован двумястами четвертями земли в Бежецком верху. ...Богаче и замечательнее всех Лаврецких был родной прадед Федора Иваныча, Андрей, человек жестокий, дерзкий, умный и лукавый. До нынешнего дня не умолкла молва об его самоуправстве, о бешеном его нраве, безумной щедрости и алчности неутолимой. Он был очень толст и высок ростом, из лица смугл и безбород, картавил и казался сонливым; но чем он тише говорил, тем больше трепетали все вокруг него. Он и жену достал себе под стать. Пучеглазая, с ястребиным носом, с круглым желтым лицом, [[Цыгане|цыганка]] родом, вспыльчивая и мстительная, она ни в чем не уступала мужу, который чуть не уморил ее и которого она не пережила, хотя вечно с ним грызлась. Сын Андрея, Петр, Федоров дед, не походил на своего отца; это был простой степной [[барин]], довольно взбалмошный, крикун и копотун, грубый, но не злой, хлебосол и псовый охотник. ...Жена Петра Андреича была смиренница; он взял ее из соседнего семейства, по отцовскому выбору и приказанию; звали ее Анной Павловной. ...Она прижила с ним двух детей: сына Ивана, Федорова отца, и дочь Глафиру. Иван воспитывался не дома, а у богатой старой тетки, княжны Кубенской: она ...приставила к нему гувернера, француза, бывшего аббата, ученика Жан-Жака [[Руссо]], некоего m-r Courtin de Vaucelles, ловкого и тонкого проныру... Ивану пошел всего двадцатый год, ...пришлось ему поневоле вернуться в [[Деревня|деревню]], к отцу. Грязно, бедно, дрянно показалось ему его родимое гнездо... Случилось так, что в числе горничных Анны Павловны находилась одна очень хорошенькая девушка, с ясными, кроткими глазками и тонкими чертами лица, по имени Маланья, умница и скромница. Она с первого разу приглянулась Ивану Петровичу; и он полюбил ее: он полюбил ее робкую походку, стыдливые ответы, тихий голосок, тихую улыбку; с каждым днем она ему казалась милей. И она привязалась к Ивану Петровичу всей силою души, как только русские девушки умеют привязываться, — и отдалась ему. В помещичьем деревенском доме никакая [[тайна]] долго держаться не может: скоро все узнали о связи молодого барина с Маланьей; весть об этой связи дошла, наконец, до самого Петра Андреича. ...Поднялся гвалт, крик и гам... [Иван Петрович и Маланья сбежали в другую деревню, потом Иван Петрович уплыл в Лондон.] Несколько месяцев спустя получил он письмо от Пестова. Добрый помещик поздравлял Ивана Петровича с рождением сына, явившегося на свет в селе Покровском 20 августа 1807 года и нареченного Федором в честь святого мученика Феодора Стратилата.|Автор=|Комментарий=Глава VIII (Родословная главного героя Лаврецкого)}}
{{Q|Горе сердцу, не любившему смолоду!|Комментарий=Глава XI}}
 
{{Q|Федя не любил никого из окружавших его… Горе сердцу, не [[Любовь|любившему]] смолоду!
{{Q|Варвара Павловна внезапно заиграла шумный штраусовский вальс, начинавшийся такой сильной и быстрой трелью, что Гедеоновский даже вздрогнул [...] Сыгранный ею самою вальс звенел у ней в голове, волновал ее; где бы она ни находилась, стоило ей только представить себе огни, бальную залу, быстрое круженье под звуки музыки — и душа в ней так и загоралась, глаза странно меркли, улыбка блуждала на губах, что-то грациозно-вакхическое разливалось по всему телу.|Комментарий=}}
Таким-то нашел его Иван Петрович и, не теряя времени, принялся применять к нему свою систему. «Я из него хочу сделать человека прежде всего, un homme, — сказал он Глафире Петровне, — и не только человека, но спартанца». Исполнение своего намерения Иван Петрович начал с того, что одел сына по-шотландски: двенадцатилетний малый стал ходить с обнаженными икрами и с петушьим пером на окладном картузе; шведку заменил молодой швейцарец, изучивший [[гимнастика|гимнастику]] до совершенства; [[музыка|музыку]], как занятие недостойное мужчины, изгнали навсегда; естественные науки, международное право, [[математика]], столярное ремесло, по совету Жан-Жака Руссо, и геральдика, для поддержания рыцарских чувств, — вот чем должен был заниматься будущий «[[человек]]»; его будили в четыре часа утра, тотчас окачивали холодною водой и заставляли бегать вокруг высокого столба на веревке; ел он раз в день по одному блюду, ездил верхом, стрелял из арбалета; при всяком удобном случае упражнялся, по примеру родителя, в твердости воли и каждый вечер вносил в особую книгу отчет прошедшего дня и свои впечатления... «Система» сбила с толку мальчика, поселила путаницу в его голове, притиснула ее; но зато на его [[здоровье]] новый образ жизни благодетельно подействовал...|Автор=|Комментарий=Глава IX (Воспитание Лаврецкого)}}
 
{{Q|...И всегда, во всякое время тиха и неспешна здесь [[жизнь]], кто входит в ее круг — покоряйся: здесь незачем волноваться, нечего мутить; здесь только тому и удача, кто прокладывает свою тропинку не торопясь, как пахарь борозду плугом. И какая сила кругом, какое здоровье в этой бездейственной тиши! Вот тут, под окном, коренастый лопух лезет из густой травы; над ним вытягивает зоря свой сочный стебель, богородицыны слезки еще выше выкидывают свои розовые кудри; а там, дальше, в полях, лоснится рожь, и овес уже пошел в трубочку, и ширится во всю ширину свою каждый лист на каждом дереве, каждая травка на своем стебле. На [[женщина|женскую]] любовь ушли мои лучшие года, пусть же вытрезвит меня здесь скука, пусть успокоит меня, подготовит к тому, чтобы и я умел не спеша делать [[дело]].|Автор=Лаврецкий|Комментарий=Глава XX (Размышления Лаврецкого после возвращения в деревню из-за границы)}}
{{Q|… опрятность, в которой недаром чувствовалась ему гадливость.}}
 
{{Q|Случается иногда что два уже знакомых, но не близких друг другу человека внезапно и быстро сближаются в течение нескольких мгновений, — и сознание этого сближения тотчас выражается в их взглядах, в их дружелюбных и тихих усмешках, в самих их движениях.|Комментарий=Глава XXIV}}
 
{{Q|[К Лаврецкому приезжает Михалевич, «бывший его товарищ по [[университет]]у»:] Четверти часа не прошло, как уже загорелся между ними спор, один из тех нескончаемых споров, на который способны только [[русские]] люди. С оника, после многолетней разлуки, проведенной в двух различных мирах, не понимая ясно ни чужих, ни даже собственных мыслей, цепляясь за слова и возражая одними словами, заспорили они о предметах самых отвлеченных — и спорили так, как будто дело шло о жизни и смерти обоих: голосили и вопили так, что все люди всполошились в доме...|Автор=|Комментарий=Глава XXV (Спор Лаврецкого с Михалевичем)}}
{{Q|Горемыка издали тотчас чует другого горемыку, но под старость редко сходится с ним, и это нисколько не удивительно: ему с ним нечем делиться, — даже надеждами.}}
 
{{Q|Горемыка издали тотчас чует другого горемыку, но под старость редко сходится с ним, и это нисколько не удивительно: ему с ним нечем делиться, — даже надеждами.|Комментарий=Глава XXV}}
{{Q|Многие из слов Михалевича неотразимо вошли ему в душу, хоть он и спорил и не соглашался с им. Будь только человек добр, — его никто отразить не может.}}
 
{{Q|Расстались они довольно сухо, что, впрочем, часто случается между приятелями на Руси.|Комментарий=Глава XXVIII}}
 
{{Q|Для иных людей [[брак]] по любви может быть несчастьем; но не для вас, с вашим спокойным нравом, с вашей ясной душой! Умоляю вас, не выходите замуж без любви, по чувству [[долг]]а, отреченья, что ли… Это то же безверие, тот же расчет — и еще худший.|Автор=Лаврецкий Лизе|Комментарий=Глава XXIX}}
{{Q|Любовь на всякий возраст имеет свои страданья.}}
 
{{Q|Любовь на всякий возраст имеет свои страданья.|Комментарий=Глава XXXII}}
{{Q|Русский человек боится и привязывается легко; но уважение его заслужить трудно: дается оно не скоро и не всякому.}}
 
{{Q|«[[Россия]], — говорил {{comment|он|Паншин}}, — отстала от [[Европа|Европы]]; нужно подогнать ее. Уверяют, что мы молоды, — это вздор; да и притом у нас изобретательности нет; сам [[Алексей Степанович Хомяков|Х<омяко>в]] признается в том, что мы даже мышеловки не выдумали. Следовательно, мы поневоле должны заимствовать у других. Мы больны, говорит [[Лермонтов]], — я согласен с ним; но мы больны оттого, что только наполовину сделались европейцами; чем мы ушиблись, тем мы и лечиться должны.... У нас, — продолжал он, — лучшие головы... давно в этом убедились; все [[народ]]ы в сущности одинаковы; вводите только хорошие учреждения — и дело с концом. Пожалуй, можно приноравливаться к существующему народному [[быт]]у; это наше дело, дело людей… (он чуть не сказал: государственных) служащих; но, в случае нужды, не беспокойтесь: учреждения переделают самый этот быт». ...Лаврецкий поднялся и начал возражать Паншину; завязался спор. Лаврецкий... спокойно разбил Паншина на всех пунктах. Он доказал ему невозможность скачков и надменных переделок с высоты чиновничьего самосознания — переделок, не оправданных ни знанием родной земли, ни действительной верой в [[идеал]], хотя бы отрицательный; привел в пример свое собственное воспитание, требовал прежде всего признания народной [[правда|правды]] и [[смирение|смирения]] перед нею — того смирения, без которого и смелость противу лжи невозможна; не отклонился, наконец, от заслуженного, по его мнению, упрека в легкомысленной растрате времени и сил.
— Все это прекрасно! — воскликнул, наконец, раздосадованный Паншин, — вот вы, вернулись в Россию, — что же вы намерены делать?
— Пахать [[земля|землю]], — отвечал Лаврецкий, — и стараться как можно лучше ее пахать.|Автор=|Комментарий=Глава XXXIII (Спор «западника» Паншина со «славянофилом» Лаврецким)}}
 
{{Q|Русский человек боится и привязывается легко; но уважение его заслужить трудно: дается оно не скоро и не всякому.|Комментарий=Глава XXXV}}
 
{{Q|Лизу сперва испугало серьезное и строгое лицо новой няни; но она скоро привыкла к ней и крепко полюбила. Она сама была серьезный ребенок... {{comment|Агафья|няня}} рассказывает ей не [[Сказка|сказки]]: мерным и ровным голосом рассказывает она житие Пречистой Девы, житие отшельников, угодников Божиих, [[святой|святых]] мучениц... Агафья и [[молитва|молиться]] ее выучила. Иногда она будила Лизу рано на заре, торопливо ее одевала и уводила тайком к заутрене; Лиза шла за ней на цыпочках, едва дыша; холод и полусвет утра, свежесть и пустота [[Церковь|церкви]], самая таинственность этих неожиданных отлучек, осторожное возвращение в дом, в постельку, — вся эта смесь запрещенного, странного, святого потрясала девочку, проникала в самую глубь ее существа.
...Вся проникнутая чувством долга, боязнью оскорбить кого бы то ни было, с сердцем добрым и кротким, она любила всех и никого в особенности; она любила одного [[Бог]]а восторженно, робко, нежно. Лаврецкий первый нарушил ее тихую внутреннюю жизнь. Такова была Лиза.|Автор=|Комментарий=Глава XXXV (Воспитание Лизы Калитиной)}}
 
{{Q|— Вы услышите, может быть… но что бы ни было, забудьте… нет, не забывайте меня, помните обо мне.
— Мне вас забыть…
— Довольно, прощайте. Не идите за мной.
— Лиза, — начал было Лаврецкий…
— Прощайте, прощайте! — повторила она, еще ниже опустила вуаль и почти бегом пустилась вперед.|Автор=|Комментарий=Глава XLIV (Прощание Лаврецкого с любовницей Лизой)}}
 
{{Q|...Я решилась, я молилась, я просила совета у Бога; все кончено, кончена моя жизнь с вами. Такой урок недаром; да я уж не в первый раз об этом думаю. Счастье ко мне не шло; даже когда у меня были надежды на счастье, сердце у меня все щемило. Я все знаю, и свои [[грех]]и, и чужие, и как папенька богатство наше нажил; я знаю всё. Всё это отмолить, отмолить надо.|Автор=Лиза|Комментарий=Глава XLV (Лиза об уходе в монастырь)}}
 
{{Q|{{comment|Он|Лаврецкий}} утих и — к чему таить правду? — постарел не одним лицом и телом, постарел душою; сохранить до старости сердце молодым, как говорят иные, и трудно и почти смешно; тот уже может быть доволен, кто не утратил [[Вера|веры]] в [[добро]], постоянства воли, охоты к деятельности. Лаврецкий имел право быть довольным: он сделался действительно хорошим хозяином, действительно выучился пахать землю и трудился не для одного себя; он, насколько мог, обеспечил и упрочил быт своих [[крестьяне|крестьян]].|Автор=|Комментарий=Эпилог}}
 
{{Q|Играйте, веселитесь, растите, [[молодость|молодые]] силы, жизнь у вас впереди, и вам легче будет жить: вам не придется, как нам, отыскивать свою дорогу, бороться, падать и вставать среди мрака; мы хлопотали о том, как бы уцелеть — и сколько из нас не уцелело! — а вам надобно дело делать, работать, и благословение нашего брата, старика, будет с вами. А мне, после сегодняшнего дня, после этих ощущений, остается отдать вам последний поклон — и, хотя с печалью, но без зависти, безо всяких темных чувств, сказать, в виду конца, в виду ожидающего Бога: «Здравствуй, одинокая [[старость]]! Догорай, бесполезная жизнь!»|Автор=Лаврецкий|Комментарий=Эпилог (Размышления Лаврецкого в доме Калитиных)}}
 
== Цитаты о романе ==
 
== Ссылки ==
{{Навигация|Тема=«Дворянское гнездо»|Викисклад=|Википедия=Дворянское гнездо|Викитека=Дворянское гнездо (Тургенев)}}
{{поделиться}}
 
{{Q|Вот тут, под окном, коренастый лопух лезет из густой травы; над ним вытягивает заря свой сочный стебель, [[w:Гвоздика травянка|богородицыны слёзки]] ещё выше выкидывают свои розовые кудри.|Комментарий=поэтичекое описание природы}}
 
[[Категория:Романы по алфавиту]]

Навигация