Торквато Тассо (Кукольник)

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Торквато Тассо» — стихотворная «драматическая фантазия» Нестора Кукольника 1830—31 годов, впервые полностью изданная в 1833[1].

Цитаты[править]

Акт пятый[править]

  •  

Тасс (ходя около храма и осматривая)
О, кто тебя из камня изваял,
Великий храм, и на земле поставил,
Божественный венец искусства? Дивно
Твой купол вознесён под купол неба
И спорит с ним красой и велелепьем;
Как вечность, тянутся столпы; как мыслям
Великого ума, им нет числа;
И как мечты поэта, стройны, мрачны,
Они глядят с презрением на мир
И в небеса бегут, землей гнушаясь.
Как в зеркало, гляжусь я в этот храм —
И он меня так странно отражает!
Я вижу в нём себя — и не себя.
Мне кажется, он рук моих созданье;
Когда же я воздвиг его, не помню.
Смотрю, не насмотрюсь; он мне знаком…
То славы храм, то Римский Пантеон!
Давно об нём певцы пропели песни,
Давно молва своё проговорила,
А он всё нов, дряхлея, молодится,
И нет конца его существованью!.. <…>

Первый голос
Ах! Убежим! Он как-то странно ходит.
Он на одном кружится месте. Боже!
Как странен он! Ой, убежим; ты знаешь,
Что город наш наполнен всякой дрянью!

Второй
И, перестань! Не вор он, не убийца.
Смотри: на нём какое одеянье,
То, верно, издалёка иностранец
Пред камнями ночует Пантеона.
У этих иностранцев всё не так, <…>
Слыхала я, <…>
Что многие из этих сумасшедших
Приходят к камню, камень обнимают,
С ним говорят иной раз целый день
И с камнем ночь бессонную проводят.

Третий
Смотри, смотри! Как жадно в этот храм
Чудак влепил тоскующие очи! — явление первое

  •  

Тасс (обращаясь к народу, но не примечая чрезвычайного стечения)
Великий Рим! Уста простолюдина
Без трепета, без страха и волненья
Твоё святое имя произносят!
Но тот, кто жизнь великия столицы
С вниманьем, любопытством прочитал,
Кто чудеса твоих граждан-героев
Постиг, запечатлел и оценил, —
Без страха тот, без трепета, боязни
Пяти шагов по улицам твоим
Не может сделать; всё под ним горит
Торжественным каким-то, дивным светом;
Смущённый, он боится наступить
На тайную гробницу человека,
Великого оружьем иль умом. — там же

  •  

Гонзаго
… Рим
Весь в торжестве, и завтра в Капитолий,
Согласно с волей Папы, Тасс наш вступит
И от руки народа будет венчан!
Его святейшество опасно болен,
И потому при торжестве не будет;
Но торжества не хочет отлагать,
Чтобы нечаянно у них кончина
Не вырвала двойного торжества:
У одного венца, а у другого — чести
Быть современником венчанья Тасса
И главною тому причиной. Слава
И благодарность — вот чем Рим наполнен! — явление второе

  •  

Седьмой [голос]. Да слава камень воскресить возможет…
Осьмой. А человека может умертвить… — явление третие

  •  

Народ
Торквато Тасс! Поэту честь и слава!

Тасс
Благодарю, друзья, благодарю!
От радости я изнемог!.. Мне дурно…
О! дайте сесть… Пусть сладкий воздух Рима
Мне возвратит слабеющие силы.

Приносят креслы. Тасс садится и погружается в мечтания. Народ пребывает в безмолвии.

Тасс (тихим, но внятным голосом)
И это всё для нищего певца!
Для бедного певца Иерусалима!..
Как оглянусь, мне кажется, я прожил
Какую-то большую эпопею,
Трагедию огромную я прожил…
День настаёт! Готовится развязка,
И утром я засну вечерним сном…
Настанет время, и меня не будет,
И все мои мечты и вдохновенья
В одно воспоминанье перельются!
В Италии моей уснёт искусство,
Поэзия разлюбит край Торквата
И перейдёт на Запад и на Север!..
Тогда в снегах, в туманном, хладном сердце
Пробудится о мне воспоминанье…
Тот юноша[2][1], холодный и суровый,
От всех храня все мысли и все чувства,
Как друга своего, меня полюбит.
Шесть лет со мной он будет без разлуки.
Ещё дитя, в училище, за книгой,
Он обо мне начнёт мечтать и думать,
И жизнь мою расскажет перед светом.
Как биограф, холодный и пристрастный,
Он не пойдёт год от году искать
Всех горестей моих и всех несчастий,
Чтоб в безобразной куче их представить.
Нет! Он в душе угрюмой воскресит
Всю внутреннюю жизнь Торквата Тасса
И выставит её в науку людям…
И эти люди прибегут смотреть,
Как жил Торкват; большая половина
Трагедию прослушает без вздоха!
Всегда, везде одни и те же люди…
Но, может быть, — кто знает? — поколенья
Изменятся… Постойте!.. Вижу я:
Весь Запад в хладный Север переходит…
О! сколько там певцов и музыкантов,
Художников и умных и искусных!
Италии моей уже не видно…
Но место то, где чудная лежала,
Покрыл высокий холм — могильный холм,
Но всё ещё великий и прекрасный!
В нём есть врата, и любопытный Север
Теснится в них, то входит, то выходит…
И всякий раз из чудного холма
Какой-нибудь клад дорогой уносит… <…>

Вот, вижу я: в толпе кудрявых тевтов
Поднялись два гиганта[1], и в венцах!
Один — меня узнал и сладкой лирой
Приветствует! Благодарю, поэт!
Другой мечту прекрасную голубит! <…>
Но мне дика простая красота
Без вымыслов, наряда, украшений,
И странен звук германских вдохновений!
Друзья мои! Вот истинный поэт![2][1]
Послушайте, как стих его рокочет:
То пламенно раздастся, то умрёт,
То вдруг скорбит, то пляшет и хохочет.
Вокруг него мороз, свирепый хлад,
Огни гаснут, рассветает.
А всё на нём цветёт венец лавровый.
Откуда он? Неведомый наряд!
Под шубой весь и в шапке соболёвой!
Анакреон, Гораций, Симонид
Вокруг стоят с подъятыми очами,
И Пиндар сам почтительно глядит,
Как он гремит полночными струнами!
Что ж он поёт? Его язык мне нов.
В нём гром гремит в словах далекогласных,
Тоска горюет тихо, а любовь
Купается в созвучьях сладострастных!
Как тот язык великолепен, горд;
Как рифм его лобзание — роскошно!
Как гибок он — и вместе как он твёрд!
Благословен язык земли полночной!
Не разберу я, к сожаленью, слов,
Он, кажется, поёт про честь, про славу,
Про сладкую к отечеству любовь,
Про новую полночную державу… — там же

  •  

Я в пристани — и ни за что на свете
К вам, в океан и горя и несчастий,
Я не сойду… Друзья! Я здесь умру!!
(Встав)
Как я силён!.. Римляне, благодарность,
Признательность за милости и ласки!
Я от людей уж ничего не ждал,
А вы меня даруете бессмертьем.
Но, к сожаленью, только труп поэта
Один приходит за венцом лавровым.
Давным-давно, как тот вулкан, Везувий,
Я весь сгорел! Я перетлевший пепел —
И скоро злая смерть меня развеет. <…>
Но чем же мне вас отдарить, римляне?
Поэзии закон капитолийский —
Звучать стихом, стихами благодарность
Перед народом римским изливать;
Но не могу с обрядами согласно
Приветствовать вас сладкими стихами:
Я не могу иссохшими перстами
По струнам арфы ударять —
И звуки чистых вдохновений
Из струн покорных извлекать.
Давно меня оставил гений!
Я одинок на всей земле,
Как одинокий кедр в пустыне;
Безумье на моём челе,
И пустота в грудной святыне;

Живой я мёртв, души лишен;
Моя душа — воспоминанья;
Мой голос — скорбный звук страданья;
Вся жизнь моя — тяжёлый сон;
Мои деянья — сновиденья;
Мои желания — мечты;
И весь я — остов, привиденье,
Символ могильной пустоты!

Народ рыдает. <…>

Альфонс (на возвышении, проливая слёзы)
Люди! На колена!
Кончается великий человек!

Все становятся на колена; раздаются громкие рыдания; занавес медленно опускается.явление пятое (конец)

О произведении[править]

  •  

Сочиняя Тасса, я ещё не верил великому закону моего художества, что для исторического лица необходимо продолжительное историческое чтение: этому я уже последовал с величайшим рвением, приготовляясь писать последние изданные три драмы: Санназар, Скопин-Шуйский и Роксолана.[3]

  — Кукольник
  •  

Несмотря на детскую обработку, [Кукольник] показывает и талант и любовь к искусству.[1]

  Николай Станкевич, письмо Я. М. Неверову 1 декабря 1833
  •  

В нынешнем году появились две оригинальные русские трагедии: Торквато Тассо <…> и Россия и Баторий <…> Егора Фёдоровича Розена. Сии два произведения должны обратить на себя всё внимание любителей литературы, особенно первое. <…> Наш юный поэт удачно воспользовался характером и судьбою певца Иерусалима, и представил нам в своей фантазии не именно исторического Тасса, а вообще Поэта, чуждого гостя в здешнем свете, окружив его теми лицами и обстоятельствами, которыми судьба как бы с умыслом окружила своего любимца и страдальца.

  Николай Греч, «Письмо в Париж, к Якову Николаевичу Толстому», 6 декабря 1833
  •  

«Торквато Тасс» г. Кукольника порадовал было любителей изящного, как приятная, хотя и детская греза. Прекрасные стихи, несколько поэтических мест в сём произведении заставили было публику поздравить себя с новым поэтом, подававшим блестящие надежды…

  Виссарион Белинский, рецензия на «Арабески» и «Миргород» Н. Гоголя, 12 апреля 1835
  •  

«Торквато Тассо» Кукольника лучшая трагедия на русском языке, не исключая и «Годунова» Пушкина, который, нет сомнения — гораздо умнее и зрелее, <…> но зато холоден, слишком отзывается подражанием Шекспиру и слишком чужд того самозабвения, без которого нет истинной поэзии.

  Вильгельм Кюхельбекер, дневник, 16 апреля 1835
  •  

… произведение <…> теперь совершенно забытое.

  — Виссарион Белинский, «Русская литература в 1840 году», декабрь
  •  

Первое произведение г. Кукольника, вдруг доставившее ему огромную известность, была драма в стихах: «Торквато Тассо». Она отличалась всеми признаками молодого, неопытного таланта, была крайне бедна драматическим движением, но блистала несколькими горячими, хотя и не всегда уместными, лирическими выходками. Она появилась в 1833 году, <…> и между тем <…> постарела чуть ли не четырнадцатью десятками лет.

  — Виссарион Белинский, «Два Ивана, два Степаныча, два Костылькова. Роман Н. Кукольника», февраль 1847
  •  

… в Петербурге все граждане его были объяты самым неистовым восторгом <…>. Все наперерыв читали звучные стихи этого произведения…[4][1]

  Василий Инсарский, «Записки», 1870-е

Примечания[править]

  1. 1 2 3 4 5 6 В. С. Киселев-Сергенин. Примечания // Библиотека поэта. Поэты 1820-1830-х годов. Т. 2. — Л.: Советский писатель, 1972.
  2. 1 2 Н. А. Полевой. Тасс и его век // Московский телеграф. — 1834. — № 4. — С. 615.
  3. Н. К. Замечания автора Роксоланы на рецензию в Библиотеке для чтения // Северная пчела. — 1835. — № 159 (19 июля). — С. 635.
  4. Русская старина. — 1894. — № 2. — С. 13.