Галерея святых

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Галерея святых, или Исследование образа мыслей, поведения, правил и заслуг тех лиц, которых христианство предлагает в качестве образцов» (фр. Tableau des saints, ou Examen de l'esprit, de la conduite, des maximes et du merite des personnages que le christianisme revere et propose pour modele) — атеистический трактат Поля Анри Гольбаха, написанный с использованием работ предшественников и своих. Впервые издан анонимно в 1770 году.

Цитаты[править]

Предисловие[править]

  •  

… весьма справедливо будет сорвать маски с опасных плутов, а интересы потомства требуют, чтобы рассеяли его заблуждения насчёт лиц, которых предки по глупости почитали. Давая потомкам правильные представления, мы тем самым не дадим им впредь почитать злодеев, которые под предлогом, будто они приносят счастье на землю, делают род человеческий ещё более несчастным; мы не дадим будущим обманщикам использовать те же хитрости для разврата и обмана; мы помешаем тому, чтобы люди развращались, признавая злодеев образцом для себя.

 

… il est trèsjuste d’arracher le masque à des fourbes dangereux, & l’intérêt de la postérité exige qu’on la détrompe des objets sottement respećtés par ses ayeux. En rectifiant ses idées on l’empêche de continuer à révérer des méchans qui, sous prétexte d’apporter le bonheur sur la terre, n’ont fait que rendre le genre humain plus malheureux ; on empêche les ímposteurs futurs d’employer les mêmes ruses pour séduire & tromper. On empêche les hommes de se pervertir en se proposant des méchans pour modeles.

  •  

Народы часто рассматривают святых как всесильных царедворцев, как могущественных ходатаев перед верховным существом; это последнее представляется им как существо, окружённое непроницаемыми для них облаками, как монарх, недоступный для своих земных подданных. Чувствуя себя неспособным составить себе ясное представление о боге, человек охотно обращается к существам, более близким по природе к нему самому, рассчитывая найти в них покровителей, посредников, утешителей, друзей. Вот почему толпа предпочитает обращать свои молитвы к святым, которые, как ей известно, были когда-то людьми, чем иметь дело непосредственно с богом, которого она не может постичь и которого ей всегда рисуют как грозного владыку. Наши вероучители изображают бога столь капризным, суровым, гневным, жестоким, недоступным тираном, что несчастные создания не смеют обращаться к нему самому или поднять к нему свой робкий взор. <…>
Поэтому нам надлежит, в первую очередь, разобрать, действительно ли соответствует поведение тех, кого церковь называет святыми и ставит нам в пример, божественным совершенствам и благодетельным целям провидения; другими словами, является ли их поведение мудрым, справедливым, выгодным для общества. Во-вторых, надо посмотреть, было ли это поведение выгодно для самих святых, то есть соответствовало ли их поведение видам провидения, озабоченного благосостоянием и сохранением своих творений.

  •  

… очень многие не видят в системе религии Иисуса никаких признаков, по которым можно было бы обнаружить мудрость, благость, справедливость божества. Они утверждают, что мудрый, справедливый, всемогущий бог мог бы найти более лёгкие и верные пути для спасения рода человеческого, чем заставить умереть своего невинного сына, и к тому же напрасно.
С другой стороны, многие философы не нашли в проповедуемом христианским мессией учении ничего удивительного или божественного. Они уверяют, что евангелие не содержит никаких истинно разумных предписаний и правил, которые не были бы лучше даны у какого-нибудь Сократа, Платона, Цицерона, Конфуция и у языческих мудрецов, живших ранее Иисуса. Верно только то, что учение этого нового законодателя кажется предпочтительнее перед моралью древних евреев, которые, по-видимому, никогда не познали этого столь необходимого для людей учения.
Что касается возвышенных фанатичных заповедей, которые христиане приписывают основателю своей религии, то разум находит в них лишь безрассудные понятия, бесполезные или даже вредные для общества; они выполнимы лишь для небольшого числа сумасшедших и не оказали никакого влияния на прочих смертных.
Как бы то ни было, достоверно известно, что сын божий не имел успеха у евреев, к которым божественный отец его специально послал. Об упрямство этого очерствевшего народа разбились все попытки, продиктованные мудростью, предвидением и всемогуществом бога. Напрасно Иисус старался подкрепить свою миссию чудесами — эти чудеса не внушили доверия к себе. <…>
Его апостолы имели у евреев немногим больше успеха, чем их учитель: <…> они сумели найти среди евреев лишь очень небольшое число прозелитов. Приведённые наконец в отчаяние упрямством своих сограждан, они обратились к язычникам, которым возвестили евангелие…

  •  

Христиан убеждают, что угодников божьих нельзя судить с точки зрения рассудка и правил обычной морали. <…> Уверяют, что бог справедливости и доброты властен нарушать, когда ему угодно, несокрушимые правила справедливости, может для своего удовольствия превращать добродетель в преступление и преступление в добродетель. Утверждают, что владыка мира может, когда ему угодно, уничтожать законы нравственности, автором которых его тем не менее считают. <…>
Мы видим, таким образом, что для оправдания святых, которые должны служить образцом, христианство клевещет на своего бога. Оно имеет наглость превратить его в подстрекателя преступления. Оно допускает, что это столь совершенное существо разжигает и одобряет самые ярые страсти, приветствует совершаемые его любимцами убийства и жестокости, освящает гнев, ненависть, узурпацию. Под покровом имени бога всё это превращается в добродетель. Благодаря этому грозному имени честолюбие, жестокость, самая бесчеловечная ярость превращаются в святое рвение; слепой фанатизм, видения, безумие — в божественное внушение или высокую мудрость; шарлатанство, обман и мошенничество сходят за чудеса или за несомненные проявления всемогущества всевышнего; человеконенавистничество, жестокость по отношению к самому себе, бесполезность рассматриваются как совершенство; упрямство, бунт, мятеж получают название героизма, стойкости и пылкой веры.
Одним словом, всё самым причудливым образом перевёрнуто: безумие становится похвальным, бесплодность — достойной награды, бешенство превращается в добродетель.

  •  

… вожди Израиля вместо того, чтобы сделать евреев более гуманными, более справедливыми, более общительными, более мирными, более покорными своим господам, постоянно заняты тем, что делают своих последователей более дикими, несправедливыми, нетерпимыми, строптивыми.
Одним словом, среди самых знаменитых святых и вдохновенных героев Ветхого завета мы встретим только чудовищ, рождённых на горе своему несчастному отечеству, которое они в конце концов довели до гибели.
Святые Нового завета не дадут нам более весёлой картины и тоже не окажутся образцами, достойными подражания. Святцы христианской церкви покажут нам только беспросветно невежественных обманщиков, выдумывающих неправдоподобные сказки и сбывающих их тупоумному населению, жадному до новых чудес и предубеждённому против разума. <…> Летописи христианства показывают нам на каждой странице лишь фанатизм, разжигаемый руками плутов. <…>
В результате все те, которые хотели играть выдающуюся роль в христианской религии, старались выделиться своим буйством, упорством, мятежностью. Они бешено преследовали, когда им представлялась возможность, всех, кто отказывался подписаться под их богословскими измышлениями, обычно непостижимыми и ни в какой мере не интересными для общества. Чванство этих молодцов заставляло их всегда рассматривать бред своего мозга как нечто важное для спасения, как внушение свыше, как непогрешимые догмы, как дело всевышнего. Преисполненные таких предвзятых идей, гордые своей мнимой ролью защитников божества, эти герои в одинаковой мере готовы были мучить других и сами страдать и умирать за столь прекрасное дело. Милосердие, любовь к ближнему, снисходительность и мир, столь часто рекомендуемые в евангелии, должны были уступить место пылкому рвению, которое всегда приносит в общество смуту, гонения и смерть.
А те, у кого не хватало характера на такие крайности, считали себя обязанными бежать от мира и удалиться от света под предлогом, что они в этом находят наиболее верный путь к спасению и созерцают вечные истины. Они уходили в ужасные пустыни или под мрачные своды монастырей, рассчитывая, что заслужат милость неба, став совершенно бесполезными на земле. Проникнутые мыслью о том, что они служат жестокому богу, которому нравятся мучения его слабых созданий, многие из этих суровых святош причиняли себе постоянные мучения, отказывались от всех удовольствий жизни, проводили свои печальные дни в тоске и слезах и, чтобы обезоружить гнев божества, жили и умирали жертвами самого варварского безумства. Так фанатизм в тех случаях, когда он не делает нас врагами других, делает нас врагами самих себя и ставит нам в заслугу, что мы делаем себя несчастными.

  •  

Руководители, снисходительные к порокам, затрагивающим общество, нисколько не заботятся о подавлении действительно вредных страстей в сердцах своих пасомых. Они устилают путь к небу для вельмож; в награду за набожность они прощают им все их обычные недостатки и даже пороки, за которые они всегда назначают им лёгкие епитимьи. В своём поведении, столь противоречащем здравой морали и интересам общества, набожные царедворцы сочетают набожность с гордостью, грабительством, несправедливостью, жестокостью, угнетением, вероломством, ложью, самыми бесчестными интригами.

  •  

Церковь закрывает глаза на самый вопиющий разврат деспотов, если только они покорны ей. Мало того, она объявляет их святыми, если только они щедры к ней и послушны её служителям. Государи, больше всего запятнанные преступлениями, иногда выставляются как образцы святости. <…>
У большинства этих святых королей мы не видим ни широты кругозора, ни благородных проектов, ни полезных мероприятий, ни королевских достоинств. Напротив, мы видим в них лишь жалкую мелочность, монашеские добродетели, узкие взгляды, а над всем этим губительное рвение, являющееся истинным бичом для государств. Одним словом, страны, управляемые святыми, не были и не могут быть ни цветущими, ни сильными, ни счастливыми.
Если хоть немного знать языческую древность, то можно, на основании нашего очерка, сравнить заслуги большинства христианских святых и героев с заслугами великих людей — язычников, в которых церковь тем не менее приказывает нам видеть людей без добродетели и которых, по учению церкви, бог осудил на вечный огонь за то, что они не познали таинств и догм, которые он сделал необходимыми для спасения. Согласно жестоким правилам христианского богословия наиболее почтенные, наиболее полезные, мудрые, святые представители античности, которые всю жизнь посвятили счастью себе подобных, были в глазах святош существами презренными, обладали только «ложными добродетелями», заслужили лишь неумолимый гнев справедливого и всеблагого бога.

  •  

Не удивительно поэтому, что христианское духовенство возвышает веру над всеми человеческими добродетелями и возводит ей трон на развалинах разума. А между тем этот разум — единственное преимущество, отличающее человека от животного. Даже по учению христианства разум — луч божества. По какой странной прихоти верховный бог мог бы требовать принесения в жертву того самого разума, который он создал? Неужели самому мудрому из существ было бы приятно, чтоб ему служили лишь дураки или автоматы, не способные на самостоятельное мышление? <…>
Подобно скифам, которые выкалывали глаза своим рабам, чтобы лишить их возможности избавиться от своего несчастья, священники стараются всеми мерами ослеплять народы, чтобы утвердить над ними свою власть и спокойно наслаждаться плодами дел своих.

  •  

… чтобы поместить христианина в сонме святых и установить для него культ, требуются чудеса. <…> Впрочем, если эти удивительные люди и не всегда «передвигали горы» при помощи веры, то нельзя отрицать, что многие из них при помощи веры потрясали государства, навлекали гибель на народы и приводили в смятение весь земной шар. Такого рода чудеса святые христианской религии совершали часто.

  •  

«Священное» писание, будто бы продиктованное самим божеством, содержит самые противоположные правила. <…>
Поскольку, однако, эти противоречия не могут не поразить всякого читателя Библии, служители церкви мудро рассудили, что было бы хорошо не дать слишком любопытным верующим рыться в книге, заключающей вещи, способные ввести в соблазн и возмутить всех тех, кого вера не успела достаточно ослепить. Они поэтому разрешили читать эту книгу только священникам, заинтересованным в том, чтобы ничего в ней не видеть, кроме возвышенного и достойного, или же христианам, утвердившимся в своей вере и давно уже предрасположенным видеть в Библии только поучительное.

  •  

В своём ослеплении христиане не замечают, что поступки, о которых сообщают их «священные» книги, деяния, совершённые святыми, одобренные служителями религии, предложенные христианам в качестве образцов, обычно оскорбительны для бога, недостойны совершенного существа и либо губительны, либо бесполезны для всего рода человеческого.
Поэтому, когда мы захотим найти норму для нашего поведения, не станем искать её в мнимых откровениях, содержащихся в писаниях, которые христианство почитает как божественные, не будем искать её ни в Библии, ни в легендах о святых; не будем искать в христианской морали, меняющейся сообразно с интересами священников, каких-либо предписаний, способных регулировать наше поведение по отношению к самим себе и к себе подобным.

Часть первая. Святые, заимствованные из иудаизма и ветхого завета=[править]

Глава I. Святость Моисея и ветхозаветных патриархов Авраам, Иаков, Иосиф[править]

  •  

Сам Моисей сообщает, будто он совершал чудеса, доказывающие его боговдохновенность.
Отсюда мы видим, что «боговидцам» предоставляется право быть судьями в своём собственном деле, что их свидетельство в свою пользу считается достоверным; <…> уверяют нас, будто они вдохновлены богом, и в доказательство этого совершают чудеса.
<…> нас уверяют, что Моисей не был единственным свидетелем тех чудес, о которых сообщает Библия. Нам говорят, что они происходили на глазах целого народа. Но откуда же мы знаем, что весь еврейский народ видел чудеса Моисея? Опять-таки этот «божий человек» сам говорит, что «шестьсот тысяч человек» были свидетелями его чудес. Нам говорят: никто не доказал подложности Моисеевых чудес. Но, спросим мы, откуда известно, что никто не опротестовал этих чудес? Частый ропот евреев и их постоянные отпадения в идолопоклонство дают основание подозревать, что чудеса Моисея либо не имели места, либо не всегда внушали доверие этой толпе, обычно столь легковерной и столь глупой.
<…> и, хотя он заинтересован в том, чтобы показать себя с наилучшей стороны, того, что он сам говорит, достаточно, чтобы убедиться в отсутствии у него всех тех качеств, которые делают человека достойным уважения в глазах разума. В самом деле, его книги рисуют нам его с чертами абсолютно плохого человека.

  •  

Чтобы даровать своему избранному народу обетованную землю, этот бог не находит другого средства, как истребление целых народов, хотя он мог бы, не прибегая к столь жестоким средствам, даровать евреям более удобные земли, чем каменистая Иудея. Несмотря на своё всемогущество, этот бог оказывается то победителем, то побеждённым в тех войнах, которые ведутся по его распоряжению. Этот бог, столь щедрый на чудеса по всякому случаю, упорно заставляет евреев устраиваться только путём преступлений.

  •  

Что касается возвышенных знаний Моисея, то, за исключением магических фокусов, которым он мог научиться у египетских жрецов, славившихся в древности своим шарлатанством, мы в писаниях еврейского законодателя не находим ничего, что свидетельствовало бы об истинном знании. Множество учёных справедливо отмечают ошибки, которыми этот вдохновенный писатель наполнил свою космогонию, или историю сотворения мира. Из его рук вышла лишь сказка, от которой покраснел бы в наши дни самый скромный физик.

  •  

Сад, который евреи называют Ган-Эден, или Ган-Адонай, а христиане — земным раем, долго тщетно занимал умы богословов, которые производили глупые изыскания, чтобы узнать его настоящее местоположение. Эти учёные-географы сберегли бы много бессонных ночей, если бы у них хватило здравого смысла, чтобы понять, что сад этот существовал лишь в воображении автора сказок, украсившего по-своему известные ему понаслышке сведения о «садиках Адониса», бывших предметом культа в Сирии.
Как бы то ни было, из писаний Моисея видно, что, несмотря на его близкие отношения с богом, никто никогда не имел более нелепых, обидных и смешных представлений о божестве. Не успел этот бог создать человека, как он уже замышляет его гибель; он подставляет ловушку этому простаку; он запрещает ему есть от древа познания; он угрожает ему смертью за неосторожное прикосновение к этому дереву, но разрешает дьяволу искусить женщину; последняя искушает своего мужа, и бог, который благодаря своему всеведению должен был предвидеть, что отсюда произойдёт, осуждает на смерть наших прародителей за проступок, который совершён, по крайней мере, при его попустительстве. Не довольствуясь тем, что столь жестоко наказал их за съеденное яблоко, бог несправедливо распространяет своё осуждение на всё их потомство, которое тогда ещё не существовало и не могло, следовательно, участвовать в прегрешениях первых людей.

  •  

Многие поступки Авраама не кажутся достойными милостей его бога и уважения честных людей. Вынужденный голодом отправиться в Египет за хлебом, он выдаёт свою жену Сарру за сестру. Его обман привёл к тому, что царь этой страны, не зная, кто такая Сарра, совершил или готов был совершить с ней прелюбодеяние. После этого бог наказывает царя и его двор, не порицая, однако, Авраама, а ведь только он своей ложью сделал возможной ошибку и ввёл монарха в искушение. <…>
Окрылённый этим первым успехом, Авраам впоследствии воспользовался той же хитростью по отношению к царю Герара Авимелех

  •  

Иаков, изображаемый Моисеем как предмет благоволения бога, <…> постоянно играет роль плута и «выживателя». <…>
Его более честный старший брат при встрече с ним великодушно простил ему все его проделки. Словом, бедный, отвергнутый богом Исав всюду играет лучшую роль, а святой человек Иаков — роль гнусного мошенника.

  •  

Иосиф <…> гнусными подвигами прославил своё правление. Надо полагать, что он стал предметом всеобщей ненависти и что египтяне не имели поводов радоваться правлению этого набожного еврея, ужасная политика которого предала их самих и их имущество во власть тирана.
Таков нравственный облик патриархов, сказочных героев иудаизма. Таковы те личности, которых Моисей представляет как угодников бога, а христиане почитают как великих святых. Если эти великие люди казались достойными уважения боговдохновенному законодателю и являются предметом поклонения для людей, ослеплённых верой, то тем, кого разум научил отличать добро от зла, преступление от добродетели, они должны казаться гнусными и презренными.
Впрочем, подобные герои были достойны Моисея; они соответствовали его взглядам и характеру плута, тоже незнакомого с элементарными нравственными принципами. <…>
Фактов, взятых из писаний Моисея, кажется, достаточно для доказательства того, что этот боговидец был одним из самых дурных людей, какие когда-либо существовали на земле. А если нам скажут, что его поступками руководил бог, то мы на это ответим, что приписывать ему, исполненному благости и мудрости, образ действий, который заставил бы краснеть самого жестокого тирана, — значит сочетать шарлатанство с богохульством. Если будут указывать, что правосудие божие не похоже на правосудие людское, мы скажем, что в таком случае внушаемые нам представления о правосудии божьем способны только окончательно заглушить представления о человеческом правосудии, столь необходимом для общества.
Наконец, если нам скажут, что бог властен делать со своими творениями, что ему угодно, и доводить свою месть до любых пределов, как ему заблагорассудится, то на это мы ответим, что такие речи представляют еврейского бога самым гнусным тираном, менее всего достойным любви подданных.

Глава II. Герои и судьи Израиля[править]

  •  

Иисус Навин оказывается храбрым разбойником, находящимся в подчинении у трусливых жрецов.

  •  

Несмотря на формальные обещания всевышнего отдать евреям Ханаанскую землю, вопреки часто повторяемым приказаниям истребить её обитателей, вопреки покровительству бога, вопреки чудесам, которые он творил для них на каждом шагу, они сумели создать довольно хилые государственные образования лишь силою оружия. Если они кое-когда и имели успех, то часто терпели поражения и попадали под иго народов, не расположенных следовать предначертаниям бога и дать себя убивать и грабить в угоду ему. В течение долгого времени израильский бог не мог устоять против языческих богов, и вследствие этого избранный народ часто оказывался в рабстве у ненавидимых Иеговой царей и народов.
Этот столь могущественный бог возвеличивал иногда освободителей Израиля. Мы редко видим, чтобы они имели успех благодаря своей доблести. Обычно они прибегали к хитростям, обману и даже преступлениям, противным международному праву.

  •  

В самом деле, правила, которые осуществил на практике цареубийца Аод, были преподаны христианам богословами, установившими, что государь — еретик или не покоряющийся церкви тем самым становится тираном и избавиться от него — дело похвальное. Всем известно, какие опустошения произвели на земле эти принципы, согласно которым каждый набожный фанатик становится вершителем судьбы государства. Всякий священник имеет возможность побудить верующего преступника на покушение, которое он считает полезным.

  •  

Став благодаря противообщественным принципам своей религии неукротимыми фанатиками, евреи всегда были непокорны господам, подчинившим их. Опьяненные великолепными обещаниями жрецов и боговидцев, они стали народом очень беспокойным для своих властителей и соседей. Лишённые всякой морали и ослеплённые суеверием, они всегда считали божественными людьми тех, кто служил им против врагов; а врагов создавал им постоянно их буйный нрав и беззакония. Как и все верующие, они всегда находили очень святыми и очень похвальными всякие способы, какие могли прекратить или смягчить их бедствия, которые они вполне заслуженно сами на себя навлекали. <…>
Вот в чём, по-видимому, истинная причина гонений и преследований, которым языческие государи постоянно подвергали израильский народ. <…> Из-за своей религии евреи всегда были врагами рода человеческого, и не удивительно, что весь человеческий род восстал против них и старался им вредить. <…>
Какая могла быть мораль у верующих евреев, если религия убеждала их, что небо предписывает разбой, убийства, воровство, что дух божий овладевал кровожадными вояками, вдохновлял мятежников и изменников, одобрял предательство и проституцию? А ведь такими идеями пичкали израильский народ непрестанно. <…> Освящённая религией, эта испорченность стала естественной причиной несчастий, обид и жестоких притеснений, которые евреи испытывали почти во все времена. Христиане, усвоив их «священные» книги и рассматривая их героев как достойные подражания образцы, унаследовали от них дух гонений, религиозную жестокость, бесчеловечность, непонимание истинной нравственности. Иудейские понятия, перенесённые в христианство, тысячи раз потрясали государства. Ревностные святые, набожные герои часто оказывались опасными подданными, приводившими своё отечество на край гибели.

Глава III. Святые пророки и жрецы Израиля: Самуил, Давид[править]

  •  

Достаточно хоть немного знать историю церкви, чтобы без труда заметить, что христианское духовенство неизменно следовало по стопам иудейского духовенства. <…> Справедливое наказание священника часто приводило к тому, что кровь лилась рекою и шатались империи. Христианские священники всегда присваивали себе право безнаказанно вносить раздоры в общество и внушали набожным народам, что небо интересуется их спорами и желает, чтобы за его слуг мстили без меры.
Как ни были глупы и суеверны евреи, они всё же тяготились тиранией первосвященника.

  •  

В лице святого пророка Самуила мы видим мошенника, который узурпировал верховную власть над своим народом и, отчасти её лишившись, никогда не мог переварить недостатка покорности ему, которую проявлял его законный правитель. Если поинтересоваться, чем этот правитель не угодил пророку, то «священное» писание нам сообщает, что все дело в том, что Саул вопреки распоряжению даровал жизнь побеждённому им и взятому в плен царю Агагу. Самуил, обуреваемый истинно еврейской жестокостью, велел убить несчастного царя, а Саул, более гуманный, чем пророк, хотел сохранить ему жизнь. <…> Таким образом, похвальный человечный поступок был причиной того, что «дух божий отошёл от Саула», ставшего с тех пор объектом божьего гнева и ненависти пророка.
Во всей истории Израиля мы видим, что во всех пророках и боговдохновенных личностях господствует тот же дух ярости.

  •  

Пророк гораздо больше импонирует толпе, чем самый мудрый государь. У невежественного и набожного народа власть духовная всегда затмит власть светскую. Монарх может царствовать спокойно, лишь превращаясь в исполнителя воли духовенства, всегда обуреваемого страстями честолюбия и гордости. Еврейские цари дают нам поразительные доказательства этой истины. Их власть всегда колебалась, если она не соответствовала видам священников. <…>
Особенно ненавистными в глазах господа и его пророков делала царей веротерпимость. Как только наиболее рассудительные из государей, чтобы сделать страну более цветущей, разрешали чужеземцам отправление своего культа, пророки сейчас же яростно обрушивались против верховной власти, предвещали гибель народу, изображали ему его господ как тиранов, грозили божественной местью, приводили всё в смятение.

  •  

Сама Библия, рассчитывая воздать Давиду хвалу, рисует нам его как одно из самых гнусных чудовищ, которые опозорили род человеческий.

  •  

Вот как писание рисует нам правосудие божие: оно прощает виновных и обрушивает незаслуженно кару на невинных.

  •  

Умер, завещая преступления, царь, вся жизнь которого была соткана из преступлений. Таков тот славный Давид, которого евреи рассматривали как самого великого, самого святого, самого замечательного из своих монархов и которого христианские богословы имеют наглость ещё предлагать государям как совершенный образец. Надо упорно закрывать глаза, чтобы не видеть в этом герое угодного жрецам плута, противного лицемера, крамольного подданного, ненавистного узурпатора, гнусного развратника, отвратительного завоевателя, неблагодарного негодяя — словом, чудовище, которому были чужды самые священные требования нравственности и который дерзко издевался над богом и людьми. <…>
Сказать, что Давид был пророком, — значит утверждать, что дух божий пользовался для своего проявления нечистым органом самого низкого из людей. Осмелиться уверять, что этот царь был «человеком, угодным богу», — значит богохульствовать, называть бога сообщником и покровителем порока и врагом добродетели. Что сделал Давид, чтобы искупить столько злодеяний, достойных воспламенить гнев небесный? Он плясал перед ковчегом, сложил еврейские гимны, исповедался в своём грехе, сказав: «Я согрешил». Такой ценой любой тиран может надеяться стать святым и таким образом дешево купить у бога забвение злодеяний, жертвой которых были его подданные. Очевидно, таким образом, что предлагать королям такого Давида в качестве образца и утверждать, что раскаяние и покаяние сделали его угодником божьим, — значит развращать их.

Глава IV. Святость других пророков[править]

  •  

В числе прочих объектом гнева небесного стал царь Израиля Ахав. «Священное» писание изображает его гнуснейшим тираном. Он не мог не возбудить против себя пророков своей женитьбой на языческой принцессе Иезавели и терпимостью к культу богов его жены в Самарии. <…> Илия воспылал рвением против столь нечестивого царя. Он бичует его преступления и нечестие. Он предвещает ему засуху и голод — несчастья, которые сами по себе могут встревожить народы. Эти бедствия продолжались, по сообщению Библии, три года. Бог нашёл более полезным заставить целый народ погибать от голода, чем изменить сердце одного царя.

  •  

Набожные государи всегда ревностно исполняют заповеди господа, если они видят в этом выгоду для себя.

  •  

Великие святые, целые монашеские ордена, учёные-богословы уверяли, что можно со спокойной совестью убить царя-еретика или непокорного церкви. Другие резко выступали против доктрины, которая ставила под постоянную угрозу жизнь государей и грозила ужаснейшими смутами. Но противники убийственной для царей доктрины не учли, что она получает одобрение на каждой странице Библии, подтверждена поведением ветхозаветных святых, остающихся почитаемыми личностями, образцами для всех добрых христиан. Порицать жестокую доктрину — значит порицать пророков, значит порицать дух святой, которым она якобы внушена. <…>
Богословы, столь аккуратно осуждавшие малейшую ересь, столь бдительные в поддержании чистоты христианского учения, ничего никогда не сделали, чтобы защитить особу государей от нападений религиозного фанатизма. Даже те из представителей церкви, которые громче всех выступали против такого рода покушений, продолжают, несмотря на свои крики, чтить пророков, бывших, согласно писанию, мятежниками, поджигателями, убийцами. <…>
Неужели же государи никогда не поймут, что их собственные интересы требуют просвещения подданных для того, чтобы разрушить их слепое и глупое доверие к честолюбивым священникам, желающим установить власть над умами, страшную и опасную для власти, которую государи имеют над телами? <…> Разум несовместим с верой, цель которой — уничтожить разум. Народы всегда останутся неразумными, пока их будут убеждать, что невежество, легковерие, неразумие угодны божеству, и пока государи в союзе с попами будут противиться успеху знания.

Глава V. Писания пророческие[править]

  •  

Можно ли предположить, что бог, решившись открыться людям, говорил только загадками и неразрешимыми шарадами? Мудрый человек высказывается для того, чтобы его поняли; иудейский бог говорит только для того, чтобы повергнуть слушателей в недоумение.
Но если загадочный язык недостоин мудрого бога, желающего открыть смертным свою волю, то он, во всяком случае, соответствует интересам тех, кто ставит себе целью их обмануть. Мошенники нуждаются в маске. Таинственный тон подстрекает любопытство толпы, всегда воображающей, что непонятное ей содержит чудесные вещи, и презирающей то, что ей доступно. <…> Кто искренне хочет учить людей, говорит с ними ясно, открыто сообщает им то, что знает или думает, что знает. Язык истины прост и понятен всем. Язык лжи всегда тёмен.

  •  

… из множества пророчеств некоторые иногда случайно исполнялись, многие думали, что оракулы имеют сверхъестественную способность…

  •  

Под воздействием предвзятой неразумной веры, уклоняющейся от какой бы то ни было критики, христиане ухитряются видеть, будто их мессия ясно предсказан в писаниях ветхозаветных пророков. <…>
При таких приёмах нет такой поэмы, романа или истории, в которых нельзя было бы найти предсказаний, применимых к любому лицу. <…> Ведь иудейские пророки были не только гадателями и предсказателями, но и поэтами и историками дикого народа, которому могли нравиться только сны, чудесные видения, загадки, бредни, представлявшиеся ему несомненными проявлениями божественного внушения. Женщин, детей и чернь гораздо меньше трогает простой и ясный рассказ о действительном событии, чем чудесные романы и страшные сказки, заставляющие работать их воображение. Ложь и химеры пользуются в массе гораздо большим успехом, чем простая истина.
Но если мы рассмотрим писания пророков, отказавшись от детских предрассудков, то найдём в них лишь историю того времени, разукрашенную пышной и фантастической галиматьёй, представленную в символах и изложенную в тоне фанатика. Словом, эти произведения окажутся продиктованными скорее пьяным или сумасшедшим, чем духом божества, исполненного мудрости и разума.
Более того, при анализе нравов и поведения этих божественных людей на основании приписываемых им самим произведений мы не найдем ничего поучительного в поведении этих святых. Они сами сообщают о себе факты, которые им лучше было бы скрыть от потомства.
Иеремия, например, сохранил нам патетический рассказ о гибели его родины, опустошённой ассирийцами. Но у него не хватило благоразумия скрыть ту гнусную роль, которую он сам сыграл в этом событии, столь трагическом для его сограждан. Своими зловещими предсказаниями он убивал мужество соотечественников, внушал им мысль о бесполезности сопротивления, доказывал необходимость уступить силе Ассирийской державы, стремившейся покорить их и увести в плен. Однако среди тех бедствий, которые пророк предвидел, он не теряет головы. Он делает приобретения и закупает земли в стране, которой, как он предвидит, грозит опустошение. Благодаря своему пророческому духу он заранее знает, что обретёт милость в глазах неприятеля, которому он облегчает победу. <…>
Таким образом, Иеремия сам наделил себя чертами изменника и обманщика, смысл прорицаний которого заключался в том, чтобы предать отечество и отдать Иерусалим в руки неприятеля, выселившего евреев в свои обширные владения и тем положившего конец Израильскому государству.

  •  

Богословы продолжают, однако, настаивать и заявляют, что бог, диктуя своим пророкам их писания, приспособлялся к грубому характеру евреев и применял такие образы, которые могли бы сильнее всего поразить их. Но мы тем более должны изумляться тому, что излюбленный народ предвечного, постоянный предмет его любви, забот и поучений, погряз в такой грубости и глупости, что в обращении с ним приходится применять столь непристойные выражения, оскорбляющие целомудренный слух цивилизованного человека. <…>
Сказанное о содержащихся в некоторых местах у пророков непристойностях можно отнести и к нелепым и смешным видениям, встречаемым в их произведениях. При чтении их кажется, что мудрому богу захотелось играть для святых роль шута, слишком низкого, чтоб его можно было терпеть в приличном обществе.

  •  

Недоверие евреев к пророкам было, надо полагать, тем более упорным, что сама Библия часто заставляет бога играть роль лжеца, которому нравится обманывать, ожесточать сердца, вводить в заблуждение вопрошающих его и возвещать неправду устами пророков. <…>
Поскольку признаки, по которым можно распознать истинных и ложных пророков, столь неопределённы, не приходится удивляться, что цари и народы Иудеи часто оказывали очень дурной приём посланцам господа. Долгий опыт научил их, как относиться к этим духовидцам и к множеству обманщиков, чьи опасные безумства часто потрясали нацию. В Иудее были пророки, и, поскольку глупость народа давала простор их шарлатанству, им легко было обманывать этих людей, которые были готовы всему верить. После возвращения евреев из вавилонского плена мы не видим больше у них пророков. Можно было бы думать, что их ремесло было в конце концов совершенно дискредитировано.

Глава VI. Размышления о нравах евреев — древних и современных[править]

  •  

На основании нарисованной нами верной картины святых, героев и пророков Ветхого завета легко судить о том, какие нравы должен был иметь темный народ, руководимый такими светочами. Толпа старается обычно подражать своим вождям. Какова же должна была быть в таком случае нравственность евреев, которых наставляли такие святые, просвещали такие проповедники и которые глупо шли на поводу у подобных руководителей? <…>
Моисей освободил свой народ от египетского рабства лишь для того, чтобы ввергнуть его в рабство ещё более жестокое. Он стал самым неограниченным тираном. Массовыми убийствами он заставил повиноваться себе. Он использовал имя бога для прикрытия своего честолюбия и злодеяний, которые бог считал необходимыми для поддержания своей власти. Наконец, он дал жрецам из своей семьи право тиранить несчастных, которых подчинял себе путём преступлений.
Несомненно, только жестокость и деспотизм Моисея так часто заставляли израильтян роптать, восставать, сожалеть о египетском рабстве, возмущаться против жестокого бога, давшего им столь лютого владыку.

  •  

Все чудеса, какие совершали у них на глазах, не могли помешать им чувствовать тяжесть своих цепей. Как бы они ни были ослеплены благодаря своим вождям, они не могли не видеть, что избранный всемогущим народ был несчастнейшим на земле.

  •  

Какими бы глупыми ни считать израильтян, они должны были понять, что свои завоевания они совершают единственно для жрецов, что эти мошенники, возлагая на них дорогостоящие жертвоприношения, обряды и церемонии, тем самым стягивают к себе все богатства народа, который они доводят до нищеты. <…>
Вот где, несомненно, кроется истинная причина вечных возмущений евреев, той неодолимой склонности к идолопоклонству, которую они всегда обнаруживали. Цари, которых религия тоже делала рабами жрецов, часто предпочитали культ идолов культу своего бога. Некоторые из них, во всяком случае, думали, что для ослабления могущества жрецов неплохо бы допустить и чужеземные религии. Это преступление, как мы видели, жрецы и угодники божьи всегда считали непростительным, и ему эти обманщики во все времена приписывали все беды, в которых постоянно пребывал еврейский народ из-за своего недомыслия.
Желая осуществлять над евреями абсолютную власть, Моисей не только привязал их к себе узами изобретенной им религии, но он хотел также, чтоб эти узы были прочны. Он убедил поэтому евреев, что их бог — «ревнивый бог», ненавидящий других богов, требующий, чтоб их изгнали с лица земли, предписывающий безжалостно истребить всех почитателей их.
Эта гнусная политика еврейского законодателя воздвигла каменную стену между его народом и всеми прочими народами. Покорные только своим священникам, евреи стали врагами рода человеческого. Они стали неуживчивы, ненавидели другие народы и были ненавидимы ими. Они считали, что им все дозволено против людей, бывших предметом гнева божьего. Моисей разнуздал их жестокость, жадность, все страсти против людей, которых он рисовал как богопротивных, недостойных жалости, с которыми нечего церемониться, над которыми можно без стеснения творить величайшие ужасы.
Под влиянием религиозных принципов, провозглашенных Моисеем и постоянно подкрепляемых его преемниками, евреи постоянно игнорировали самые очевидные веления нравственности и народного права. Вне их круга для них не было ничего святого. Им предписывали жестокость, бесчеловечность, нетерпимость, воровство, измену, вероломство. Всё это считалось угодными богу действиями. Словом, евреи стали разбойничьим народом, уподобившись своими нравственными принципами варварийским корсарам, наводящим ужас в европейских морях.
<…> Израильское царство никогда не знало покоя. Его история представляет собою непрерывную смену мятежей и переворотов, убийств и покушений, всегда вызываемых людьми, которые называли себя посланцами всевышнего.

  •  

Злой нрав евреев был причиной гонений на них со стороны греческих царей Сирии <…>. Эти государи вынуждены были проявить жестокость к неукротимому народу, который никогда не хотел нести на себе другое иго, кроме ига суеверия и жрецов. Но эти гонения дали лишь мучеников. Упрямые евреи соглашались проливать свою кровь за религию, которая всегда была для них несчастьем и заставила наконец римлян уничтожить и рассеять по свету народ, всегда готовый бунтовать.

  •  

После того как страна евреев была разорена, а они сами были рассеяны по всей земле, они всё-таки не стали ни более разумными, ни менее слепо привязанными к религии, хотя они должны были понять истинную причину своих, бедствий. Напротив, они от этого ещё упорнее стали держаться принципов отцов, противообщественных норм поведения, установленных жрецами и пророками. Унижаемые и презираемые всюду, они продолжали ненавидеть остальных людей. <…> Христиане множество раз направляли против этого несчастного народа поток религиозной жестокости и нетерпимости, который они черпали в его же «священных» книгах. Столь же невежественные и дикие, как и ветхозаветные евреи, христиане обрушивали на их потомков ужаснейшие казни, увеличивали число их мучеников и, чтоб завладеть их добром, очень часто возводили на них ложные и бессмысленные обвинения: религиозное рвение всегда найдёт поводы для совершения зла. <…> Их грабят и убивают на основании тех же принципов, по которым они сами некогда грабили и убивали народы Ханаана.
Таким образом, суеверие рано или поздно обрушивает несчастья на голову суеверных народов. Если кто заслуживает гонений, то это, несомненно, тот, кто проповедует гонения на других.

  •  

Вообще, из поведения современных и древних евреев видно, что они не считают себя чем-либо связанными по отношению к лицам, не принадлежащим к их святой нации. Они прославились обманом и недобросовестностью в торговле, и можно думать, что, если бы они были сильнее, они во многих случаях возобновили бы те трагедии, которые когда-то постоянно разыгрывались в их стране.

  •  

В Талмуде мы находим правило, которое способно опорочить в наших глазах все писания Ветхого завета. Там формально сказано, что «можно изменить текст закона, если от этого зависит утверждение славы бога Израиля или когда существует опасность осквернения его имени»[А 1]. Этого достаточно, чтоб показать нам, чего стоили произведения, выдаваемые евреями за священные. Если даже предположить, что они принадлежат тем авторам, которым их приписывают, то сколько же изменений могли внести в них раввины от Моисея до наших дней под предлогом «утверждения славы божьей»? Впрочем, христианские богословы свято следовали этому раввинскому правилу.

Часть вторая. Христианские, или новозаветные, святые[править]

Глава I. Святость Иисуса Христа и его учения. О Деве Марии[править]

  •  

Многие поражены и смущены тем, что мы видим Иисуса постоянно в окружении весьма дурного общества. В самом деле, за ним тянется свита из падших женщин <…>. Надо полагать, что такое общество не должно было расположить честных людей в пользу мессии. Правда, на упрёки по поводу посещения такого типа людей он ответил, что «во враче нуждаются больные, а не здоровые», но ведь, по понятиям христиан, все люди — и больные и здоровые — одинаково нуждаются в небесном целителе.
Некоторые любители рассуждать находят странным подозрительным, что великие чудеса, сотворённые Иисусом, оказывались убедительными лишь для очень небольшого числа присутствовавших при них. <…> И они крайне изумлены, что сын божий, столь щедрый на чудеса по всякому поводу, решительно отказывается сотворить хоть одно решающее чудо в присутствии людей просвещённых, которые могли поднять значение его миссии гораздо больше, чем еврейское простонародье.

  •  

Иисус, который, будучи богом, должен был обладать пророческим даром в высшей степени, предсказывал — сам и через других — страшный суд как имеющий наступить немедленно. Однако этот суд до сих пор не настал, и не похоже на то, чтобы миру грозил скорый конец.
Специфическая мораль Иисуса утрирована, рассчитана на отшельников и совершенно невыполнима для людей, живущих в обществе. Очевидно, по этой-то причине её и считают божественной. Не удивительно поэтому, что его возвышенные заповеди и заветы так редко осуществляются на практике. <…>
Нечего удивляться, что нетвёрдые в вере христиане часто забывают возвышенные правила евангельской морали, ведь сам Иисус её забывал.

  •  

Наконец, сын божий после своего воскресения обнаруживает неодолимое упрямство в нежелании явиться кому-либо, кроме своих учеников. Эти тайные явления могли убедить лишь людей и без того уже полностью убеждённых в его божественности. Нам говорят, что раз Христос умер публично, то для успешности обращения евреев ему следовало бы и воскреснуть публично. Это явное чудо произвело бы несомненно на всех людей, даже самых предубеждённых, гораздо большее впечатление, чем все подозрительные рассказы его апостолов и сторонников, которым впоследствии стоило столько труда найти людей, склонных верить в такое чудо на слово.
Вообще люди рассуждающие находят очень странным все поведение Иисуса по отношению к евреям и совершенно несовместимым с добротой, мудростью, могуществом и справедливостью бога, посланного на землю специально для того, чтобы реформировать иудаизм и явить божественную волю избранному народу. Во всё время пребывания в Иудее этот божественный миссионер играет довольно странную роль в глазах людей, которых ему предстояло обратить. Он как бы задался целью подставлять им ловушки, искушать, ослеплять, ожесточать их. Несмотря на своё божественное могущество, он не имел успеха ни в чем и как бы специально старался сделать свою миссию бесплодной, чтобы иметь повод навлечь несчастья на тех, кого он призван был спасти. <…>
Иисус представился евреям как имеющий поручение примирить их с богом. Но он потерпел неудачу в своей миссии. <…> Ведь одной только воли и торжествующей благодати бога было бы достаточно, чтобы без труда одолеть все препятствия, выдвигаемые закоснелостью евреев, которую внушил им враг спасения. Во всем Новом завете евреи, которых он хотел обратить, являются камнем преткновения для Иисуса. <…>
Каковы же эти люди, успевшие там, где сам бог потерпел неудачу? То были грубые люди, взятые из подонков народа, лишённые образования. Их-то предпочел Иисус людям просвещённым и через них возвестил своё евангелие на земле. Подобный выбор рассудительным людям представляется подозрительным; здравомыслящие люди полагают, что свидетельство людей учёных, выбранных из среды высшего общества, было бы более убедительным, чем свидетельство нескольких легковерных ремесленников или крестьян, которых легко можно было ввести в заблуждение и без труда уговорить засвидетельствовать всякие басни ввиду возможных для них выгод от этого. На эти соображения возражают обычно, что евангелие не создано для тех, кто рассуждает, что всевышнему угодно «погубить мудрость людей», что эта мудрость — безумие, которое бог посылает тем, кого он решил подвергнуть вечному осуждению. Далее нам говорят, что успех проповеди невежественных апостолов является поразительным чудом всемогущества бога, в руках которого самые презренные и слабые орудия становятся весьма действенными для спасения рода человеческого.

  •  

Как и все обманщики, привлекающие к себе внимание правительства, он погиб позорной смертью, став жертвой своих авантюристических затей.

  •  

В последние столетия, в частности, иезуиты направили набожность своих сторонников больше на Марию, чем на её сына или даже на самого всевышнего. Они как бы отняли у него божественный неделимый суверенитет и наградили им мать Иисуса, которую они, очевидно, превратили во владычицу вселенной и главный объект поклонения. Ввиду воздаваемого ей культа святая дева, как мы видим, совершенно затмила божество — во всяком случае, в представлении большого числа верующих.

Глава II. Святость апостолов и их политика. <…> Нравы первых христиан[править]

  •  

Маленькая группа сторонников Иисуса была ошеломлена и напугана казнью вождя. Его смерть разбила сладкие надежды, какие они возымели на близкое восстановление царства Израиля. Учитель заставил апостолов бросить тяжелое ремесло рыбаков и ремесленников, чтоб последовать за ним и вести праздную жизнь бродяг. Он научил их добывать средства к жизни деятельностью проповедников, и теперь им, несомненно, казалось очень трудным и весьма мало почётным делом вернуться к своим сетям и заступам. Они стали совещаться между собой. Наиболее догадливые из них поняли и другим разъяснили, что нет надобности бросать дело. Они, по всей видимости, вспомнили, что Христос обещал из ловцов рыбы, какими они были раньше, сделать их «ловцами человеков». Приобретенный, надо полагать, ими при жизни учителя опыт использования легковерности народа, кормившего и их и его, позволил им понять, что человеческая глупость — обширное поприще для карьеры, что она является неисчерпаемым кладезем для тех, кто желает взять на себя труд и риск эксплуатировать её. <…>
Такого рода суждения и чудеса, которые апостолы имели наглость засвидетельствовать, заставили легковерных простолюдинов, всегда жадных к приятным новостям, раскрыть глаза и уши. Но они не производили никакого впечатления на людей рассудительных, которые смеялись над всем этим. Ещё меньше поддались этому правительственные власти и священники, опасавшиеся возобновления смуты, которую они считали прекратившейся со смертью Иисуса. Духовенство, по обыкновению, призвало на помощь светскую власть. Апостолов стали преследовать. Гонения, которым они подверглись, вызвали участие к ним и к их учению. Простаки вообразили, что люди, терпящие страдания, должны быть очень уверены и убеждены в правоте дела, которое они проповедуют с риском для жизни. Не умея вскрыть истинные причины их стойкости в тюрьмах и под пытками, многие поверили им на слово и сочли их неспособными ни на самообман, ни на обман. Словом, они поверили в них и присоединились к ним.
В числе средств, какие придумали апостолы, чтобы вербовать прозелитов, было одно, несомненно внушенное им святым духом и сильно содействовавшее росту их секты. Они уговорили своих последователей устроить общую кассу. Это мероприятие должно было, по всей видимости, сильно расположить бедняков к учению апостолов. С другой стороны, такое положение вещей было очень выгодно апостолам, которые стали распорядителями и совладельцами тех средств, которые верующие сносили в общую кассу.
Благодаря этому остроумному средству апостолы скоро соединили духовную власть над душами с властью над земными благами и не замедлили создать себе положение, льстившее их честолюбию и удовлетворявшее их жадность. Как бы ни были ограниченны, на наш взгляд, эти две страсти у людей грубых и бедных, какими были первые основатели христианской религии, нельзя все же не признать, что эти страсти были достаточно сильны, чтобы руководить их поведением. Всякий человек любит властвовать над другими. Всякому человеку лестно поучать других и вербовать себе сторонников. Наконец, всякий человек рад существовать за чужой счёт и пользоваться уважением.
В самом деле, уже на заре существования христианской церкви божество шутить не любило. Из Деяний апостолов мы узнаем, что святой Пётр сильно рассердился на Ананию и Сапфиру, двух новообращённых, которые имели дерзость удержать у себя часть своего имущества и не хотели отдать его в общий котёл. <…> Он утверждал, что, обманывая его, они обманули святой дух, и наказал их внезапной смертью, чтобы отомстить за такое ужасное покушение на дух божий. Отсюда видно, что святой Пётр был первым из христианских пастырей отожествившим интересы бога со своими собственными.

  •  

Уже первые проповедники евангелия были подлинными основателями могущества церкви, образовавшей впоследствии повсюду «государство в государстве», к великому ущербу для народов, которые оказались в подчинении двум властям, двум законодательствам, двум государям, имевшим противоположные интересы.

  •  

Апостол Павел понимал, что новизна всегда прельщает суеверных людей. <…> Он понимал, что для того, чтобы облегчить свои духовные завоевания среди язычников, надо проявить снисходительность к ним. Он поэтому освободил их от выполнения некоторых еврейских обрядов и церемоний, которые были им противны. В частности, он счёл полезным для успешности пропаганды избавить обратившихся в новую веру язычников от такой нелепой и болезненной церемонии, как обрезание. <…>
Так как Христос выдавал себя только за реформатора, не собиравшегося уничтожать законы Моисея, апостолы не могли так легко согласиться на то, чтобы выбросить из религии обряд, который считали необходимым для спасения.
Павел прибыл в Иерусалим, чтоб поддержать свою точку зрения против остальных апостолов. Последние вынуждены были уступить. Они боялись, должно быть, погубить зарождающееся движение ссорой с таким буйным по характеру человеком, как Павел, к тому времени сколотившим себе уже довольно многочисленную группу сторонников. Апостолы собрались на собор в Иерусалим и от имени святого духа заявили, что, хотя сам бог объявил обрезание необходимым для спасения евреев, в нём нет необходимости для спасения язычников.
Добившись благодаря своему влиянию такого решения, Павел отделился от своих собратьев и отправился путешествовать с Варнавой, чтобы увеличить число своих сторонников. <…> Однако наш великий апостол не замедлил поссориться со своим собратом-святым Варнавой. Отсюда можно убедиться, что мир и согласие не могут долго существовать даже между величайшими святыми. <…>
Одним словом, легко убедиться, что святой Павел стал вожаком течения, отличавшегося во многих отношениях от направления остальных апостолов. Последние хотели сохранить иудаизм и сочетать его с христианством, которое в первое время заключалось лишь в признании Иисуса мессией и в обряде крещения. Между тем апостол язычников требовал полной отмены закона Моисея.

  •  

… с самого зарождения христианства его святые основоположники расходятся во мнениях, вернее, ссорятся между собой и оспаривают друг у друга власть над легковерными верующими, которых вера им покорила.

  •  

Одно замечательное место в послании, приписываемом святому Варнаве, способно поставить под подозрение нравственность самих апостолов. В самом деле, в начале этого послания, весьма почитаемого христианскими богословами, мы читаем, что избранные богом апостолы — люди развратные и чрезвычайно дурные. Это признание не опровергается поведением, которое им приписывается в боговдохновенных книгах.

  •  

Похоже, что Иисус Христос, умирая, наложил на христианские народы то же заклятие, что и Дидона на Энея и его потомков:
… Stirpem et genus omne futurum
Exercete odiis, cinerique haec mittite nostro
Munera; nullus amor populis, nee foedera sunto.[1]

 

Jésus-Christ en mourant, semble avoir fait contre les nations Chrétiennes la même imprécation que Didon fit contre Enée & fes descendans. [и цитата]

  •  

Речи, влагаемые евангелием в уста Иисуса, часто оставляют нас в недоумении насчёт его самого. На основании его собственных слов невозможно решить, бог ли он в самом деле или только человек, посланный богом. Он называет себя то «сыном человеческим», то «сыном божьим». Он говорит, что он ниже своего отца. Он знает только то, что отец ему открыл. Он не может определить время своего второго пришествия, или конца света и т. п. А ведь его подчиненное положение и незнание не согласуются с представлением христиан об Иисусе как о боге, равном в знании, мудрости и могуществе своему богу-отцу.
Одним словом, евангелия своими противоречиями оставляют нас в потемках по основным пунктам, которые считаются самыми важными для спасения. Получается, что они обеспечивают успех самым противоречивым воззрениям, что они как бы специально написаны для того, чтобы дать возникнуть ересям. Бог в них открывается только для того, чтоб поставить ловушки верующим.

  •  

Так как на апостолов смотрели как на божественных оракулов, то все хотели заручиться их авторитетом. Поэтому стали выпускать писания под их именем или вставлять в уже существующие якобы их произведения соответствующие тексты для подтверждения того или иного мнения. Самые ортодоксальные христианские учёные вынуждены признать, что в первые века христианства появилось множество фальсификаторов, набожно трудившихся над подделкой трудов, которые они публиковали от имени апостолов, чтобы вернее воздействовать на верующих авторитетом почитаемых учителей.

  •  

Нет ничего легче, чем впасть в заблуждение, обращаясь к произведениям, наполненным туманными речами, загадками, бессвязными правилами. Нет ничего труднее, чем привести в соответствие разрозненные части сложной машины, детали которой таковы, что могут только мешать одна другой. Только слепая вера может держать христиан в согласии. Поэтому главари были заинтересованы в том, чтоб никому не давать рыться в Библии и в писаниях апостолов. Как только новая вера утвердилась, им надо было бы изъять эти книги или по крайней мере доверить их нескольким избранным людям, как это римляне сделали с «сивиллиными книгами», которых никогда никому не показывали и которых не читали даже их хранители.

Глава III. Мученики[править]

  •  

Если даже предположить, вслед за легендами, что все апостолы действительно были казнены за свои проповеди, то это не доказывает ни их искренности, ни правоты их учения. Все реформаторы, все провозвестники новых идей, особенно по вопросам религии, обычно подвергаются гонениям со стороны сторонников старой религии, старающихся подавить и уничтожить их. <…> Все новаторы подвергаются большому риску, если только они не имеют на своей стороне государей или большинства. Опасности тесно связаны с профессией людей, которые высказывают мнения, неугодные правящим группам. <…>
Но, скажут нам, без сверхъестественного мужества нельзя идти с весёлым сердцем на смерть, и нельзя из одного только жульничества заниматься ремеслом, которое заведомо должно привести к трагическому и мучительному концу.
На это можно ответить ссылками на факты. Повседневный опыт показывает, что преступники-воры, разбойники, контрабандисты — занимаются своим ремеслом, зная, какой риск с ним связан. <…> Они не задумываются об ожидающем их конце или надеются, что им удастся уклониться от своей судьбы благодаря ловкости. <…>
Проповедники новой религии — мученики запрещенного учения, которое даёт возможность властвовать над умами и жить за счёт легковерия. Их мужество ничего не доказывает, разве лишь то, что они готовы умереть, занимаясь ремеслом, прелести которого они вкусили, познав вместе с тем и его опасности. Когда опасный момент настаёт, на помощь приходит тщеславие; они, что называется, покоряются необходимости, и вот мы видим, что они мужественно умирают. <…>
Не надо всё же думать, что все пострадавшие или умершие за христианскую веру были обманщиками. По всем данным, большинство мучеников были легковерны ми добросовестными фанатиками, одурманенными своими духовными вождями, которые внушали им необходимый пыл, чтобы упорно поддерживать дело, полезное личным интересам вождей. <…>
Мало того, часто бывает, что человек, бывший вначале обманщиком, в конце концов становится добросовестным энтузиастом. Заинтересованность создаёт ему иллюзии, и с течением времени он убеждается в реальности той лжи, которую он сам раньше выдумал. Мы часто видим, что лжецы в конце концов сами начинают верить в небылицы, которые они обычно распространяют. Таким образом, часто в одном и том же лице соединяются обманщик и фанатик.

  •  

Хотя Постановления апостольские (кн. II, гл. 26) <…> считаются апокрифическим произведением, нетрудно видеть, что христианская церковь отнюдь не отказалась от возвещаемых здесь принципов величия епископата.

  •  

Независимо от тех преимуществ, которые делали пастырей властителями своей паствы, у них были и другие средства, чтобы сильно волновать сердца своих последователей. Они были распределителями милостыни, приносимой верующими. Это, естественно, дало им абсолютную власть над бедняками, то есть над самой многочисленной группой верующих. <…> К тому же епископ никому не давал отчёта о находившихся в его распоряжении денежных суммах. <…>
Таким образом, несмотря на риск, связанный во времена язычества с профессией епископа, уже в первое время существования церкви этот опасный сан был особенно желанным. Из-за него возникали интриги, расколы и яростные споры, нередко сопровождавшиеся побоищами[А 2]. <…>
Можно себе представить, какой деспотизм проявляли первые христианские пастыри, которых нам рисуют как святых и многие из которых стали мучениками. Эти знаменитости присвоили себе роль распорядителей посмертным спасением своих овец и в ожидании их смерти лишали их — путём отлучений — средств к жизни.

  •  

Набожные христиане большей частью влачили такое жалкое существование, что у них возникало отвращение к этому миру и они воздыхали об обещанном им будущем блаженстве. Они вечно сокрушались и питали в своих сердцах самую мрачную меланхолию. Помимо того, они упражнялись в постах и умерщвлении плоти, и это расстраивало их мозг.

  •  

Насилие всегда содействует распространению тех взглядов, которые оно хочет задушить.

  •  

Ярость, с какой язычники преследовали христиан, имела такие же реальные основания, как и неистовство, с каким христиане шли на смерть. <…> Проще сказать, христиане думали или внушали себе, что они страдают и умирают за веру, в действительности же их карали как государственных преступников, так как их действия внушали тревогу и подозрение, что они злоумышляют против империи.

  •  

Но много ли, мало ли было христианских мучеников, они делают мало чести как церкви, служители которой свели их с пути, так и христианскому богу, который в течение трёх веков расставлял своим преданным почитателям столь опасные ловушки.
В самом деле, если предположить, что бог добр и желает счастья своим творениям, то каким нужно быть безнадёжным глупцом, чтобы вообразить, будто он способен был наслаждаться зрелищем мучительной смерти своих самых ревностных служителей? Думать, что он, не довольствуясь смертью собственного сына, требовал ещё принесения в жертву тысяч христиан, — значит поклоняться жестокому, кровавому богу. Неужели для утоления своей жажды мести ему мало было смерти сына?
Воистину, только религия дикарей может приписывать богу такой свирепый нрав. <…>
Большое число людей, которых церковь возвела в ранг мучеников и память которых она чтит, были явными самоубийцами, то есть добровольно шли на смерть, которой они согласно правилам собственной религии должны были избегать и отгонять от себя. Во всяком случае, такие действия противоречат принципам современного христианства, воспрещающего лишать себя жизни и добровольно идти на смерть. <…> Разве самого Иисуса, который предписывал уклоняться от преследований, не следует рассматривать как настоящего самоубийцу? Ведь он так легко мог бы избежать смерти.
Действительно, святой Киприан говорит, что Иисус предупредил работу палача и добровольно испустил дух.

  •  

Мученики так далеко заходили в своём безумстве, что один африканский проконсул, которому надоела бессмысленная резня христиан на основании императорского эдикта, приказал спросить через глашатая, «есть ли ещё христиане, желающие умереть». А услышав, что все в один голос просят смерти, он предложил им, чтоб они сами повесились или утопились и избавили бы суд от труда. Короче, первые христиане были влюблены в смерть, и язычники часто, чтобы досадить им, лишали их удовольствия быть гонимыми и чести стать мучениками.

  •  

По всем данным, среди умерших за веру было много таких, которые не могли иметь никакого представления о религии, за которую умирали. Какие, в самом деле, могли быть понятия о христианстве у двенадцатилетних детей, у молодых девушек или у всех тех, кто при виде стойкости христиан под пыткой сразу обращался в христианство, восклицал: «Я христианин» и немедленно подвергался казни? Нам, пожалуй, укажут, что благодать чудесным образом осеняла этих людей, и они вмиг оказывались просвещёнными. Но тогда мы спросим, почему же бог, вместо того чтобы допустить жестокие убийства стольких верных служителей, не ниспосылал лучше достаточное количество благодати, чтобы обратить и гонителей, и судей, и народ, видевший все эти ужасные казни и столько чудес, о которых повествуют жития мучеников? <…>
С другой стороны, зрители-язычники, присутствуя при смерти мучеников и сопровождавших её чудесах, вопреки склонности всех народов на земле поддаваться всему необычайному, нисколько не бывали тронуты всем этим. Напротив, их жестокость возрастала, и они не обращались в новую веру. Отсюда приходится заключить, что чудеса видели только христиане, которые и засвидетельствовали их. Очевидно, что самым невыполнимым чудом для христианского бога было суметь убедить народы в достоверности тех чудес, которые он совершал ради своих посланцев и святых.
Нам на это, по всей вероятности, возразят, что самым поразительным чудом, в котором проявляется могущество божие, является самый факт утверждения христианской религии, здание которой, скрепленное кровью мучеников, воздвигнуто среди бушующего моря гонений. <…> Мы на это ответим, что многовековой опыт, в частности утверждение христианства и безумства мучеников, показывает не силу справедливого, всемогущего и благодетельного бога, а силу обольщения, фанатизма и убеждения. <…>
А разве мы не видим, как одна только сила убеждения закаляет дикарей, позволяет им презирать самые ужасные пытки, какие способна изобрести человеческая злоба? Наконец, разве убеждение не гонит ежедневно тысячи солдат на явные опасности, не заглушает ли в них боязнь позора страх перед болью и смертью?
Средства, используемые языческими жрецами я честолюбивыми законодателями дли внушения мужества своим подданным, те же, что применяли и христианские богословы, чтоб одурманить несчастных, всецело на них положившихся.

  •  

В силу предрассудка люди воображают, будто истина на стороне того, кто имел мужество отстаивать свои убеждения ценою жизни. Люди обычно склонны придавать большое значение силе духа и мужеству и уважение, которое питают к мужественным людям, переносят на их убеждения. <…>
Нам могут сказать, что, во всяком случае, похвально умереть за правду, поскольку это является средством создавать ей сторонников. Но истина не нуждается в мучениках. Сначала её оспаривают, против неё борются, но в конце концов она рано или поздно утверждается в умах людей. Другое дело — ложь. Для того чтобы удержаться, она нуждается во всяческих иллюзиях, в чудесах, во всевозможных предрассудках, без которых она не могла бы узурпировать власть, принадлежащую истине. <…> Сам по себе энтузиазм ещё не доказывает, что мы имеем дело с истиной. Напротив, открытие истины обычно является плодом мирного, спокойного размышления, не способного увлечься воображением. А неистовство может сделать даже истину подозрительной в глазах здравомыслящих людей. <…>
Несомненно, большой энергией должны были обладать те, кто осмеливались прорвать густую завесу предрассудков, постоянно защищаемых могущественными негодяями. <…> Но не в мужестве апостолов истины мы должны видеть доказательство того, что они открыли истину. <…>
Число людей, умерших за полезную истину, невелико, число умерших ради заблуждений и безумств огромно. На каждого философа, подвергшегося гибели или преследованиям за истины, выгодные роду человеческому, приходятся тысячи людей, павших жертвой за ложь.
Христианские богословы скажут, конечно, что их мученики погибли именно за полезную истину. Но мы спросим их: разве эти набожные фанатики обладали знаниями и разумом, необходимыми для тщательного исследования учения, за которое они умирали? Разве разум не был первой жертвой, которой требовали от них главари и наставники?

  •  

Остаётся ещё решить вопрос о том, было ли это учение истинным или ложным. Об этом можно судить по пользе и выгоде, которую оно доставило роду человеческому, по тому, в какой мере оно согласуется с представлениями о божестве, со здравой моралью и интересами общества. Боимся, что если с этой меркой подойти к учению, ради которого множество мучеников пошло на смерть, мы найдем, что оно не согласуется с обычным понятием о мудром, справедливом и благом боге, противно природе человека, стремящейся к самосохранению, решительно противоречит общественному благу, которое оно с самого начала своего существования нарушает, враждебно благополучию отдельных людей, которых это учение заставляет порывать самые приятные узы и идти на смерть.
Наконец, мы увидим, что христианская религия, сумевшая до такой степени ослепить людей, что они становились мучениками, была полезна только для нескольких попов, заинтересованных в том, чтобы создавать себе пламенных сторонников, но не для общества, которое требует от граждан активности, трудолюбия, рассудительности. Фанатик не может быть полезным и спокойным гражданином. Человек, вменяющий себе в заслугу презрение к страданиям и смерти за свои убеждения, начинает считать себя по совести обязанным заставлять других примкнуть к тем взглядам, за которые он сам готов умереть. Дайте мученику власть, он станет палачом. У кого хватает слепого рвения, чтобы жертвовать собой, когда он слаб, тот не задумается принести в жертву других, когда сила будет на его стороне.

Глава IV. Мужи апостольские и церковные учители в эпоху язычества[править]

  •  

Христианские апологеты очень мало беспокоятся о логике. Они предоставляют профанам и неверующим рассуждать: христианину или святому вера заменяет всё.

  •  

Впрочем, известно, что со времени первых учителей церковь изменила свои взгляды на многие догматы. Хотя отцы церкви были гораздо ближе к истокам христианства, современные богословы сочли своим долгом по требованию дела изменить учение своих святых предшественников. Их <…> отвергают всякий раз, когда их высказывания не соответствуют современным интересам и меняющимся прихотям ортодоксальных прелатов. В таких случаях говорят, что это — «частное мнение такого-то отца церкви». <…> Если в каком-нибудь произведении древнего учителя находятся какие-либо места, противоречащие современным взглядам, у богословов остаётся ещё один выход — объявить, что данное место вставлено еретиком.

  •  

По правде сказать, вообще очень трудно разобраться в истинных взглядах первых церковноучителей, так как их бессвязные, беспорядочные писания, полные метафор и фигур, представляют лишь трескотню, лишённую всякой логики. <…> Они вечно стараются находить сокровенный смысл в непонятных писаниях, над которыми неустанно мудрствуют. Вообще они стараются лишь воздействовать на воображение путём пустого красноречия, заменяющего у них знание.

  •  

Вот как Тертуллиан пишет в своём трактате «De pallio»: «<…> Я ушёл весь в себя — в этом моё единственное занятие; моя единственная забота — освободить себя от всякой заботы. Жить хорошо можно научиться наедине, а не в обществе. <…> кто умирает сам для себя, рождается и живёт тоже для себя».
В приведённой цитате Тертуллиан, по-видимому, хотел в немногих словах выразить весь дух христианства, явно стремящегося изолировать человека, сделать его неуживчивым мизантропом, ожесточить его, вытравить из него все полезные для общества добродетели. Ведь, кто живёт в полном одиночестве, тот неизбежно становится желчным и злым, не расположенным делать добро себе подобным. Если религия считает такие настроения похвальными, то в глазах разума они отвратительны. По Тертуллиану, истинный христианин <…> — монах; но ведь монах — человек, совершенно бесполезный для государства.

Глава V. Отцы церкви при христианских императорах[править]

  •  

Епископы, которые при императорах-язычниках вынуждены были сдерживать свой фанатизм и ярость и грызться втихомолку, решили, что при императорах-христианах им все дозволено.
С тех пор они в своём бешенстве покрыли весь мир позором и кровью. Мир, дарованный церкви благодаря покровительству Константина, послужил для её служителей сигналом к открытой войне, длящейся до сих пор.

  •  

Святые не поддаются исправлению. Преследования делают их ещё более дерзкими, гордыми и упрямыми.

  •  

речь Юлиана в той части, которая до нас дошла, представляет собой вечный памятник, воздвигнутый на посрамление религии и отвратительной морали христиан.

 

… ce discours, tel qu’il nous reste, est un monument durable élevé à la honte de la Religion & des moeurs abominables des Chrétiens.

  •  

Несмотря на ненависть ко лжи, которую святой Августин обнаруживает, <…> надо обладать исключительно прочной, испытанной верой, чтобы не заподозрить довольно часто нашего святого в самой бессовестной лжи. Он лжёт просто для своего удовольствия или из детского желания рассказать о чудесных вещах. В самом деле, у нас создаётся очень невыгодное представление о правдивости отца церкви, когда он в проповеди, обращённой к братьям в пустыне, говорит[2], что видел в Эфиопии людей без головы, у которых глаза помещались посреди живота[3]. <…> Только люди этого вида могут поверить в рассказ Августина. <…>
Для объяснения подобных сказок приходится прибегнуть, следуя примеру самого Августина, к аллегориям вроде тех, коими он пользовался для объяснения любого места Ветхого и Нового завета; он ведь взялся истолковать Библию нелепейшим в мире образом.

 

Malgré la grande inimitié pour le menfonge que S. Augustin nous montre, <…> à moins d’avoir une foi à toute épreuve il est bien difficile de ne pas foupçonner ce Saint d’avoir fouvent menti très — impudemment, pour le plaifir de mentir ou par la vanité puérile de raconter des faits merveilleux. En effet l’on prend unę très-mauvaise idée de la véracité de ce Pere quand il dit dans un fermon à ses freres du défert qu’il a vu en Ethiopie une nation d’hommes fans tête, & qui avoient les yeux placés au milieu de l'effomac. <…>
On ne peut expliquer de pareilles fables qu’en recourant, fuivant l’ufage de S. Augustin lui-même, à des allégories femblables à celles dont il s’est fervi pour expliquer tout dans l’Ancien & le Nouveau Testament, qu’il s’est mêlé d’interpréter de la façon du monde la plus ridicule.

  •  

Проповедовать фанатизм — значит проповедовать христианскую религию, для которой её бог всегда был тираном, руководствующимся единственно своими всемогущими прихотями. Когда наши богословы оказываются в этом пункте припёрты к стенке, они исчерпывают вопрос заявлением, что «это тайна». Но позволительно спросить их, зачем же они постоянно бессмысленно рассуждают относительно предметов которые они сами считают выше своего разумения?

  •  

Среди наших смиренных богословов нет ни одного законоучителя, который не считал бы себя в состоянии дать уроки морали, значительно превосходящей мораль всех величайших людей древности. Эти притязания могут встретить одобрение у таких людей, в которых неистовая, сверхъестественная, опасная мораль вытравила вкус к морали простой, естественной, полезной для рода человеческого. Необходимо признать, что нравственность, основанная на разуме, несовместима с религиозной нравственностью, довольно странные образчики которой часто дают нам отцы церкви.

  •  

Если присмотреться поближе, мы найдём, что все знаменитые корифеи церкви никогда не умели правильно мыслить. Без всякого предубеждения, руководствуясь только указаниями здравого смысла, всякий может вскрыть софизмы, которыми полны их писания. Всякий может убедиться, что эти благочестивые мечтатели, поглощённые своим фанатизмом, приучились изгонять здоровую логику из своих произведений. У самых красноречивых среди них мы встречаем лишь исступленные тирады, годные скорее на то, чтобы оглушить, чем убедить. Их поведение и их нравственные правила доказали нам, что все эти святые и мнимые учёные были людьми, старавшимися приобрести необходимые таланты, чтобы всеми путями доставить победу группе, к которой они принадлежали, которую они возглавляли и которая доставляла им средства к приличной жизни.

  •  

Если нам будут говорить о приписываемой отцам церкви глубокой учёности, мы скажем, что её очень трудно обнаружить в их сочинениях. Наиболее смышлёные из них имели лишь лёгкий налёт светского образования, и то их религия стремилась его стереть. <…>
Всё же богословы разрешали себе чтение сочинении язычников, но не для того, чтобы усвоить их красноречие или стиль, а только для того, чтобы иметь возможность оспаривать их. Этого они достигали тем, что противопоставляли свои новые сумасбродства древним глупостям языческой мифологии <…>.
Такого рода занятия в сочетании с постоянными размышлениями над тёмными библейскими книгами, которыми эти учители занимались без передышки, должны были превратить их в фанатиков, впавших в постоянный бред или в окончательно помешанных. В этом можно убедиться, читая их произведения, где всё дышит упоением неистовством, безумием. Если они иной раз обнаруживают некоторое остроумие, то лишь в тех случаях, когда их изобретательный ум мучительно доискивается какого-либо аллегорического смысла в непостижимых текстах неразрешимых загадках и логогрифах, которые они в простоте своей рассматривали как проблемы, поставленные перед ними духом господним. Вот к чему сводится хваленая учёность этих оракулов христианской религии. В их произведениях мы находим вместо подлинного стиля, истинного красноречия, правильных рассуждений и здоровой критики лишь игру слов, трескотню, софизмы, бессвязные теории, постоянно уничтожающие одна другую, и, особенно, непоколебимое легковерие. Что касается их морали, то она никогда не имела прочных принципов…

Глава VI. Святость епископов и соборов. Картина священной христианской иерархии[править]

  •  

Подписи на протоколах очень многих соборов показывают, что многие епископы, являвшиеся на собор для разрешения самых тонких, самых абстрактных, самых непостижимых вопросов богословия, не умели даже подписываться и бывали вынуждены обратиться к своим более грамотным собратьям, которые расписывались за них на протоколах собрания. <…>
Вся история церкви свидетельствует о глубоком невежестве большинства прелатов. Мало того, мы видим, что невежество это вменяется им в обязанность. По словам Флёри[А 3], некоторые соборы запрещали епископам читать книги язычников, то есть единственные произведения, которые могли формировать их ум и вкус. <…>
Мы должны, таким образом, прийти к заключению, что пастыри были в такой же мере лишены знаний, как и их овцы, и в такой же степени предрасположены были принимать на веру все сказки, чудеса и подложные писания, какие им преподносили.
Не будет поэтому дерзостью предположить, что на соборах вожаки отдельных партий, то есть наиболее хитрые епископы, наиболее красноречивые пастыри, наиболее влиятельные при дворе интриганы, продвигали свои мнения, определяли, что считать ортодоксией, собирали голоса бараньеголовых тупиц и тупоумных святош, насилиями и угрозами запугивали противников, вызывая согласие у трусов и яростно преследуя тех, кто пытался противиться им. Такова правдивая история всех церковных соборов, от апостолов до наших дней.

  •  

… вся история церкви показывает, как один собор выступает против другого, одни отцы церкви — против других, согласное мнение учителей одного века противоречит учению другого века. Словом, церковь решительно меняет свои взгляды, даже по важнейшим пунктам. <…>
Христианская религия представляется настоящим трудом Пенелопы[4]. <…>
Мы никогда не кончили бы, если бы стали перечислять все бедствия и несчастья христианских народов, вызванные пустыми спорами церковников. Веря своим пастырям на слово, верующие думали, что эти великие люди заняты всегда исключительно высокими материями, чрезвычайно важными для спасения, тогда как в действительности пастыри всегда думали только о своих личных интересах, о своём тщеславии, своей мстительности, своей алчности, и они никогда не могли прийти к соглашению насчёт того, какими способами отнять у верующих их имущество и способность владеть разумом. <…>
Законы, или каноны, которые эти прелаты составляли, чтобы упрочить узурпированные права и собственные выгоды, не могли встретить противодействие со стороны народов, у которых большей частью не было никого, кто мог бы защищать их интересы, а цари-варвары и полудикари и цари-святители никогда не понимали ни собственных своих интересов, ни интересов народов, которыми они правили. Поэтому государи, то ли по невежеству, то ли из набожности, то ли из-за неправильной политики, предоставляли полный простор поповским страстям и оставляли своих подданных на поток и разграбление духовенству; а этот грабёж вскоре освящался постановлениями соборов и превращался в непререкаемое божественное право.

  •  

Сословие епископов, которому государство поручало заботу об интересах церкви, особенно должно было считаться всегда с опасностями веротерпимости. Поэтому в лице представителей этого сословия мы видим только гордых тиранов, постоянно занятых гонением и безжалостным преследованием тех, кто смел противиться их власти. Мы видим, как они пресмыкаются перед римским первосвященником, чтобы приобрести право топтать ногами народы, королей и даже подчинённых им священников.

Глава VII. Святость Пап, политика святого престола. <…> Реформация[править]

  •  

Самыми святыми считались всегда те, кого труднее всего разглядеть и распознать. Поэтому апостолы являются для христиан величайшими святыми. Древность окутывает их облаком, сквозь почтенную густоту которого они выглядят как боги. О сменивших их позднейших святых выработалось уж не столь высокое мнение. А в святых, находящихся перед глазами, обычно уже ничего особенно замечательного не находят. Впрочем, последние либо вовсе не творят чудес, либо если они совершают чудеса, то современники, видящие их, подвергают их сомнению, а верит в них обычно только потомство, которое их не видело.

  •  

Папам помогали в осуществлении их планов епископы, которых они поставили во всех странах Запада. Они получали средства к жизни и власть от римского первосвященника. <…>
Управление церковью, бывшее вначале, как мы указали, аристократическим, превратилось на Западе в абсолютную монархию, выродившуюся в ужасный деспотизм.

Между тем, как уже можно было заметить, эмиссары папы наталкивались иногда на препятствия со стороны самого духовенства. Даже их проповедь евангелия находили не соответствующей тому евангелию, которое было возвещено ранее. <…> Но папские миссионеры при помощи королей и их солдат в конце концов одолевали все препятствия. С оружием в руках они проповедовали полезные себе догматы…

  •  

В течение целых веков земля обагрялась кровью из-за раздоров, вызванных папой <…>. Среди этих смут и массовых убийств святая римская церковь преуспевала и спокойно наслаждалась плодами бедствий народов.

  •  

Христиане никогда не представляли себе, чтобы церковь могла обойтись без тирана.

  •  

Священники никогда не станут ограничивать себя. Только гражданская власть должна отнять у них средства, которыми они одурманивают сознание народов. Только лишённым предрассудков королям надлежит укротить людей, которые привыкли жить лишь обманом и никогда не откажутся добровольно от профессии, оказывающейся необходимой или почтенной лишь в силу невежества народов.

  •  

Религиозные представления подданных Генриха VIII, то они менялись так же часто, как ветры, вечно дующие на их острове. Тиранию папы сменила полнейшая анархия. Из прогнившего трупа римской церкви вышло множество сект, боговидцев, фанатиков, «просветлённых», которые проповедовали различные учения и все на свой лад безудержно опустошали свою несчастную родину.
Факты нам ясно доказывают, что реформаторы отнюдь не, были добродетельными людьми, искренне увлеченными желанием освободить род человеческий от его оков. Они откололись от римской церкви только для того, чтобы самим создать новое царство, где они могли бы пользоваться неограниченной властью над своими новыми последователями. Переменив руководителей, народы лишь заменили одних тиранов другими.

  •  

Только в полной, абсолютной веротерпимости, превращённой в основной, непререкаемый государственный закон, короли, понимающие свои собственные интересы и искренне преданные общему благу, найдут верное средство против безумств фанатизма и против работы духовенства, часто оказывающейся роковой для самих королей. <…> Преследования могут создать лишь рабов — лицемерных обманщиков и лжецов, которые никогда не могут быть примерными гражданами.

Глава VIII. Святость средств, какие применяли христианские государи[править]

  •  

В конце концов [Константин], основоположник учения о божественности Христа, долго прожил и умер фактически противником этого взгляда. Точнее говоря, Константин никогда не знал своего мнения по этим вопросам, непонятным даже для богословов.

  •  

Вообще, чем родственнее секта, тем сильнее её ненавидят.

  •  

Вся история Византийской империи представляет собой длинный ряд тупоумных императоров, которые по совести считали своим долгом преследовать и губить те жертвы, которые намечала поповская ярость. Эти государи по глупости вообразили себе, будто небо требует от них, чтобы они вмешивались в нелепые и непонятные споры своих вероучителей. Но так как этими государями руководили попеременно богословы то одной, то другой партии, их вера никогда не была точно установленной. Секта, считавшаяся ортодоксальной при одном императоре и на этом основании подавлявшая своих противников, становилась еретической при другом императоре и оказывалась гонимой в свою очередь. <…>
В конце концов турецкое завоевание, уничтожившее их империю, в пятнадцатом веке застало их ещё в пылу споров. Лишь это завоевание положило конец спорам <…>.
Подобно тому как еврейские пророки некогда погубили царство Израиля и Иуды смутами, которые они там вызывали, точно так же греческие богословы своими нескончаемыми спорами ослабили и погубили Византийскую империю. Такую участь фанатизм готовит всем государствам, где ему позволят проявить своё бешенство.

  •  

Всё погибло, если государь имел несчастье возомнить себя богословом и внушить себе, что он сумеет насильно привести людей к единомыслию.

  •  

… императрицу Ирину, которую историки единодушно изображают в самых мрачных красках, некоторые писатели представляют нам как образец веры, благочестия и усердия. Кардинал Бароний доходит до того, что оправдывает совершенное ею отцеубийство и её злодеяния. В чём здесь причина? А в том, что эта преступная и набожная императрица созвала собор и восстановила иконопочитание. Отсюда видно, что защита групповых интересов может заставить забыть самые простые представления о справедливости и оправдывать самые ужасные преступления. Разумные государи не должны стремиться угодить спорящим между собой богословам. Они должны делать добро, прекращать споры и вмешиваться в них лишь для того, чтобы не дать им нарушать спокойствие государства.

  •  

Женщины почти всегда суевернее мужчин. Их живое и чувствительное воображение и слабость духа делают их весьма восприимчивыми к влиянию религиозного энтузиазма. <…> Обеспечив содействие жен, можно было уже без труда завоевать и мужей, которые начинали к ним прислушиваться.

  •  

Пусть прочтут в истории церкви о написанных кровавыми письменами злодеяниях священников. Пусть подсчитают, сколько они опрокинули тронов, сколько государей убито по их совету. Пусть вспомнят о народах, истерзанных и принесенных в жертву их прихотям, о невежестве и варварстве, восседающих на развалинах искусств, науки, разума, добродетели.

  •  

На священников обычно возлагают дело воспитания принцев. И вот они стараются вдолбить своим питомцам убеждение в важности веры, нисколько не заботясь о том, чтобы дать им познание человеческих и социальных добродетелей и развить в них таланты, необходимые для управления государством. Поэтому христианские короли большей частью не знают иной добродетели, кроме веры, иного интереса, кроме утверждения веры, иной узды для сдерживания народов, кроме религии, иных средств заслужить благословение неба, кроме подчинения целям духовенства. <…>
Вскормленные на этих мерзких правилах, наиболее религиозные государи не знают своих обязанностей по отношению к подданным, пренебрегают самыми священными велениями долга. Довольствуясь хорошими отношениями с богом, они ничего не делают для счастья государства. Святой на троне — обычно человек презренный с точки зрения разума. <…>
Если бы проповедники евангелия искренне пеклись о благе народов, они объяснили бы королям, что никто из них не имеет ни права, ни власти угнетать; что благополучие монарха всегда неотделимо от благополучия народа; что священник всегда перелетная птица и никогда не бывает гражданином; что счастье государя может быть прочно лишь тогда, когда он стоит во главе просвещённого, цветущего, деятельного, промышленного народа, состоящего из свободных граждан, то есть подчиняющихся справедливым законам, а не прихотям почти всегда развращённого двора или тирании священников, заинтересованных в обмане. <…>
Таким образом, очевидно, что в союзе, создавшемся между королями и духовенством, все выгоды были всегда на стороне последнего. Государи оказывались в дураках, вступив в союз с соперниками, стремившимися царствовать в одинаковой степени и над народами и над царями.
<…> служители христианской религии, чтобы вкрасться в душу государям, превратили их в богов, а их подданных в рабов. На основании этой лестной доктрины государи считали, что в их интересах вступать в союз с духовенством и действовать с ним сообща, чтобы царствовать, опираясь на общественное мнение. Таким образом, христианские государи, запутавшись в силках священников, большей частью становились либо добросовестными тиранами, то есть искренне преданными религии, которую считали полезной, либо они были лицемерными тиранами, последовавшими совету Аристотеля и Макиавелли, обращенному ко всем злым и честолюбивым правителям, проявлять много рвения и почтения к религии, чтобы иметь возможность спокойно угнетать подданных. <…>
Возможно, что короли, напуганные ужасами и убийствами, направляемыми столь часто против их коллег священниками, подумают, что слишком опасно ссориться с могущественной корпорацией, которая не останавливалась перед величайшими злодеяниями.

  •  

Обман становится робким, когда его осмеливаются атаковать оружием разума.

Глава IX. Отшельники, анахореты, кающиеся и монахи, которых церковь относит к числу святых. Картина монашества[править]

  •  

Безумие монашества стало у христиан эпидемической болезнью, сменившей эпидемию мученичества. Не имея больше оснований опасаться пыток со стороны других, они причиняли их себе сами. <…>
Верующие, не сообразив, что ведь эти божественные люди отреклись от мира, были очарованы, видя, как монахи ради них становятся светскими людьми. Забыв, что они дали обет нищенства, их осыпали дарами и были им благодарны за то, что они принимают преходящие земные богатства, обязуясь обеспечить дарителям нетленные сокровища неба. Одним словом, людям, которых почитали как раз за бескорыстие и за презрение к радостям жизни, давали возможность купаться в обилии.

  •  

Доминик оказал римскому престолу особенно выдающиеся услуги. В голове этого пылкого фанатика зародилась идея трибунала инквизиции <…>. Монахи учреждённого этим чудовищем ордена стали судьями людей, палачами совести, ужасными исполнителями жестокостей святейшего отца, который, подобно Сатурну, вечно пожирал своих собственных детей. В результате изобретения этого проклятого трибунала все граждане были отданы во власть мрачного террора. У целых народов отец боялся сына, жены, близких. Набожность вменяла в обязанность каждому доносить по делам ереси даже на кровного, близкого родственника. Узы родства, дружбы, общественности были совершенно порваны религией, изощрявшейся в способах делать своих последователей дурными. Она вменила в священный долг становиться доносчиком и предателем. Она изгнала из обращения доверие и свободу. <…>
Участники трибунала имели бесстыдство назвать его «святой службой», в то время как эти чудовища всегда используют его для удовлетворения своей жадности, мстительности, стремления к роскоши. Заметим только, что учреждение это, воистину достойное каннибалов, оказывается в прямом противоречии с принципами христианства, которое всегда лицемерно проявляло огромное усердие в делах спасения души. В самом деле, разве они, предавая упорного еретика огню, не посылали его, по понятиям богословов, прямо в ад? Оставляя такого человека в живых, гонители разве не могут надеяться, что промысл божий может когда-нибудь отвратить его от заблуждений? Но религиозное бешенство не умеет рассуждать. Свою жестокость к врагам оно доводит до того, что хочет осудить их и на том свете, после того как их подвергли жесточайшей казни на этом свете. Правильнее сказать, что инквизиторы были всегда обманщиками, закрывавшими глаза на всё, когда дело шло об интересах духовенства.

  •  

… слепые короли не видят, что деспотизм церкви истинная причина тупой вялости, в которой пребывают их подданные.
Франциск и Доминик, видя, что христиане в их время были шокированы богатством и распущенностью монахов, запретили своим ученикам владеть какой бы то ни было собственностью и потребовали, чтобы они жили только за счёт милостыни верующих. Таким образом, эти нищие были ещё более тяжёлым бременем для народов, чем те монахи, которые были больше всех наделены богатством.
Народы должны были ежедневно, без перерыва доставлять средства к жизни бесчисленному множеству бездельников и наглых нищих, которые умели выжимать богатую милостыню у несчастных, напуганных зрелищем их безграничной злобы. Как отказать в милостыне «брату-проповеднику», если его неудовольствие может привести человека в казематы святой инквизиции? Не проявить щедрости по отношению к такого сорта нищим должно было служить признаком ереси. Таким образом, эти благочестивые «нищенствующие» требовали милостыни, приставив нож к горлу. Вскоре они поэтому разбогатели. Их «случайные доходы» стали гораздо значительнее, чем твёрдые поступления у других монашеских орденов. <…>
Чтобы продемонстрировать своё бескорыстие, братья-минориты разыграли перед народами очень смешную сцену, которая кончилась трагически для мошенников, придумавших её. Многие из этих монахов утверждали, что им не только не разрешается владеть какой-либо собственностью, но что и пища их им не принадлежит. Они заявляли, что все это принадлежит папе. Последний, чтобы показать, что он не уступает монахам в бескорыстии, осудил, как еретиков, тех, кто осмеливался поддерживать подобные положения. В результате большое число этих монахов было наказано и сожжено за то, что они были сторонниками взглядов, отвергнутых святым престолом. История сообщает нам, что этот важный спор дал несколько сот мучеников.
Нет такой глупости, которая не имела бы своих защитников и сторонников в христианском богословии.

  •  

Монашество, не довольствуясь тем, что отнимает у общества большое число мужчин, которые тысячами различных способов могли бы служить обществу, забирает у него и женщин, которые могли бы увеличить число граждан. Страны, подчиненные папе, во все времена были полны монастырей, вернее, казематов, предназначенных как места заключения для приятного пола <…>.
В этих-то монашеских тюрьмах фанатизм производил наиболее заметные опустошения. Там бедные затворницы с очень ярким воображением и слабой конституцией, предоставленные ужасному одиночеству, питаясь меланхолией, взбесившись от печалей, постов, самоистязаний, испытывали бредовые видения, иллюзии, экстазы, частые откровения.

  •  

В руках учеников святого Игнатия христианство утратило свой свирепый, дикий вид. Оно стало религией, удобной для всех, приятной королям, нестеснительной для царедворцев, занимательной для женщин, развлекательной для народа, которому она давала непрерывные зрелища. <…>
Словом, целью политики иезуитов было, как видно, желание оживить пошатнувшуюся религию, ставшую непривлекательной из-за невозможности её осуществить. Иезуиты пытались сделать её более радостной, отнять у неё её суровую внешность, способную только отпугнуть. Они пытались сделать людей набожными и религиозными даже за счёт морали, не заставляя их вместе с тем жертвовать своими страстями.

  •  

Ныне, как и во все века, христианство распадается на секты, группы, богословские течения, ереси и расколы, сторонники которых ненавидят друг друга и всегда готовы друг другу повредить. <…>
Государи на основании заявлений заинтересованного духовника или придворного епископа преследуют людей за метафизические системы, о которых не имеют ни малейшего представления. Представители власти считают своим долгом принять участие в споре. Государство потрясается. Набожные мужчины и женщины и с той и с другой стороны шумят, кричат, интригуют, чтобы повредить противникам своих руководителей, которые, принадлежа к той или другой партии, уверяют, что дело идёт о чести, славе и могуществе всевышнего и что рискуешь заслужить вечную муку, если отказываешься интересоваться делами, столь важными для блага предвечного.
Таким образом, наши глупые верующие по указке какого-нибудь священника воображают, что нелепые мнения, исходящие из пустой головы сумасбродного фанатика, могут оказать влияние на славу верховного существа, которое, как при этом говорят, создало людей такими, какие они есть, и, следовательно, хотело, чтобы каждый фантазировал о них по-своему.
Бедные безумцы! Они не видят, что диковинные вопросы, возбуждаемые праздными и самонадеянными сумасбродами, не могут интересовать всемогущее существо, которое, если допустить, что оно существует, не может нуждаться для своей славы ни в мнениях, ни в глупостях людей. Они интересуют в действительности лишь тщеславие, зависть, мстительность, честолюбие и жадность некоторых обманщиков, у которых спор идёт о том, за кем останется право исключительного господства, право грабить зрителей их битв.

Глава X и последняя. Размышления о набожности[править]

  •  

Если обманщики, после того как они приобрели приверженцев, нашли секрет, как тиранить их и жить за их счёт, то искренние фанатики, энтузиасты, уверенные в правоте своего дела, слушающиеся указаний своей заблудшей совести, причинили обществу не меньше зла, вызывая часто смуты и опустошения. <…> Обманщик, если он обладает здравым смыслом и умом, может даже оказаться менее опасным, чем святоша глупый и искренний. Глупость последнего помешает ему предвидеть когда бы то ни было последствия сумасбродств, внушаемых ему набожностью. Он часто будет вредить даже своей партии, думая, что он ей оказывает услугу. Обманщик знает по крайней мере, что ему надо соблюсти какую-то меру, в то время как усердный святоша обычно ставит себе в заслугу, что он закрывает глаза на какие бы то ни было соображения. Можно найти мотивы, чтобы удержать обманщика. Но совершенно невозможно найти достаточно сильные аргументы, чтобы сдержать безумца, вообразившего, что его безумства одобрены его богом. <…>
Если взять за мерило наших суждений о человеке пользу или ущерб для общества, мы увидим, что величайшие святые часто причиняли роду человеческому больше зла, чем самые отъявленные преступники. В самом деле, найдётся ли такой разбойник или убийца, который погубил бы такое множество граждан, как эти короли-гонители, которые часто убивали тысячи подданных для укрепления или распространения веры? Найдётся ли мятежник, который произвел бы в какой-нибудь нации такие опустошения, как большинство фанатичных или развратных святых, столько раз призывавших к мятежу и нетерпимости? Какой вор столь же основательно ограбил народы, как множество святых основателей монастырей, занимающихся обиранием своих набожных сограждан? Найдётся ли писатель, который с большим успехом развращал бы людей, чем учители церкви, чьи творения полны наставлений, самым разрушительным образом действующих на здоровую мораль? <…>
Интересы спасения, интересы церкви — таков единственный критерий, на основании которого набожный человек расценивает те или иные действия. Раз эти интересы требуют, чтобы он был смутьяном, мятежником, бунтовщиком, поп внушит ему необходимое рвение, чтобы воспламенить его, сделать его жестоким и кровожадным…

 

Ni les uns ni les autres n’ont été des hommes utiles. Si les fourbes après avoir gagné des adhérens ont trouvé le secret de les tyranniser & de vivre à leurs dépens; les fanatiques sinceres, les enthousiastes pénétrés de la bonté de leur cause, en consultant les lumieres de leur conscience erronée, n’ont pas fait moins de mal à la société par les troubles & les ravages qu'ils y ont souvent fait naître. <…> Et même le fourbe, s'il a du bon sens & de l’esprit, sera moins dangereux que le dévot sot & sincere. La sottise de celui-ci l’empêchera de jamais prévoir les suites des extravagances que sa dévotion lui fait faire. Il nuira souvent à son parti même en croyant le servir. L’imposteur sçait du moins qu'il a des mesures à garder ; au lieu que le dévot zêlé se fait communément un mérite de fermer les yeux sur toutes les considérations. Il est possible de trouver des motifs pour retenir un imposteur ; mais il est impossible d'en trouver d'assez forts pour contenir un fou qui s'imagine que ses folies font approuvées de fon Dieu. <…>
En prenant l'utilité & le dommage de la société pour la mesure de nos jugemens sur les hommes, nous trouverons que les plus grands Saints ont souvent fait plus de mal au genre humain que les scélérats les plus détermimés. Quel est en effet le brigand ou l'assassin qui ait fait périr un aussi grand nombre de citoyens que ces Rois persécuteurs qui ont fait souvent égorger des milliers de Sujets pour maintenir ou propager la foi ? Quel est le séditieux qui ait causé plus de ravages dans une nation que la plupart de ces Saints fanatiques ou pervers qui tant de fois ont prêché la révolte & l'intolérance? Quel est le voleur qui ait plus essicacement pillé sa nation que tant de Saints fondateurs de Moines occupés à dépouiller leurs dévots concitoyens ? Est-il des Ecrivains qui ayent avec plus de succès corrompu les moeurs des hommes que les Doćteurs de l’Eglise dont les ouvrages font remplis des maximes les plus estructives pour la faine morale ? <…>
L'intérêt du salut, l’intérêt de l’Eglise, font les seules régles d'après les quelles le dévot juge des aćtions ; ces
intérêts exigent-ils qu'il foit turbulent, séditieux, rebelle, le Prêtre lui inspirera le zêle propre à l'enflammer, le rendra féroce & cruel…

  •  

Религиозная нравственность всегда будет только нравственностью попов, живущих за счёт религии. Она всегда будет меняться в соответствии с их интересами, фантазиями, групповыми целями. Истинная нравственность неизменно базируется на реальных и непреходящих интересах рода человеческого, которые не могут подвергаться изменениям.

 

La morale religieuse ne sera jamais que la morale des Prêtres qui vivent de la religion; elle variera toujours suivant leurs intérêts, leurs fantaisies, leur parti. La morale véritable est invariablement fondée sur les intérêts réels & permanens du genre-humain qui ne peuvent être sujets au changement.

  •  

Человек, признающий бесконечно благого, бесконечно мудрого, бесконечно справедливого бога, должен поклоняться ему в молчании, но стараться подражать тем качествам, которые он ему приписывает. Он поэтому не станет придавать веру противоречивым утверждениям мнимых боговдохновенных святых, которые стали бы говорить ему, что можно угодить богу жестокими, несправедливыми, бессмысленными действиями. Он никогда не поверит, что мудрый бог требует принесения ему в жертву разума, в то время как ему указывают, что этот разум — прекраснейший и драгоценнейший из даров, которые бог дал роду человеческому.
Человек, не имеющий представления о боге или даже доходящий до отрицания его существования, во всяком случае не может не иметь представления о людях, о своей собственной природе, о своих собственных интересах, о выгодах, которые ему доставляет жизнь в обществе <…>. Таким образом, даже без представления о боге атеист, который станет размышлять о себе самом и о природе вещей, сумеет создать себе систему поведения, более разумную и порядочную, чем система этих святош, для которых нет других руководящих начал, кроме опасных писаний, обманных откровений, изменчивых и порой противоречивых наставлений. У такого атеиста будут более твердые принципы и более упорядоченная нравственность, чем у святых особ…

  •  

Набожный человек живёт только для своего руководителя и для себя. Мрачное настроение обычно овладевает этими святыми и заменяет у них пороки, с которыми заставляет их порывать возраст либо обстоятельства. Все соприкасающиеся с ними становятся ежедневно жертвами их святого рвения или злобы, истинных мотивов которой они и сами не могут вскрыть. Они считают себя воодушевлёнными сильной любовью к богу, в то время как они не обнаруживают ни любви, ни нежности, ни снисходительности к его творениям. <…>
Набожный человек обычно скрупулезён и мелочен. Это ипохондрик, редко довольный состоянием здоровья своей души и потому почти всегда недовольный другими. Обычно человек ударяется в набожность из-за обманутых страстей, из-за неудовлетворенности, из-за болезней. К богу прибегают тогда, когда не находят удовлетворения в этом мире. Скука и безделье толкают в объятия ханжества. Изредка оно становится прибежищем людей, умеющих применять его с пользой или для забавы. Словом, все показывает нам, что печаль — отец, а невежество — мать набожности. <…>
С такими принципами настоящий набожный человек, если он последователен, должен находиться постоянно в тревоге. Он должен дрожать, как раб, под жезлом сурового и капризного бога. Ведь только гордая и преступная самонадеянность может внушить человеку уверенность, что он заслужил милости бога.

  •  

Ничто не сравнится с презрением, которое святоши питают к светским лицам. <…> «внутренний мир», которым хвастают святоши, это лишь внутреннее удовлетворение, являющееся результатом складывающегося у них представления о собственном совершенстве и о превосходстве над всеми прочими смертными.

  •  

Часто говорят о просвещённой набожности, которую противопоставляют набожности слепой. <…> Это заключает в себе противоречие. Просвещённый святоша — это так же непостижимо, как слепой ясновидящий.

  •  

Всякий умиляется и восторгается добродетелями, которых никто, как он видит, не осуществляет, и поэтому он и сам не даёт себе труда их приобрести. Такова исконная причина неуспеха евангельской морали, на бесплодность которой постоянно жалуются сами проповедники её. Всякий считает её замечательной в теории, но совершенно неосуществимой на практике. <…>
Уверяют, что божество решительно требует веры в тайны, которые оно открыло. Но в таком случае божество требует невозможного. Верить — значит быть убеждённым. Чтобы быть убеждённым в истинности какого-нибудь положения, надо ясно понимать его изложение. Надо чувствовать его очевидность. Но понятия, очевидность которых познаваема, относятся к ведению разума, они доступны человеческому разумению и, следовательно, не являются уже тайнами. Отсюда ясно, что нельзя искренне и твёрдо верить в тайны. Нельзя быть вполне убеждённым в том, чего не понимаешь. Утверждать, что веришь в нечто, о чём не имеешь представления или что заключает в себе противоречивые понятия, значит лгать или не понимать смысла своих слов. <…>
Между тем христианская религия полна таких непостижимых положений, которыми неустанно каждый день пичкают простаков. <…>
Но могут ли эти духовные руководители сами обладать прочной верой, то есть быть полностью убеждены в непостижимых и противоречивых положениях или в тайнах, которые они возвещают? Разве тайна не в такой же степени выше разумения священника или самого глубокомысленного богослова, как мирянина или невежды? Какая-нибудь вещь может перестать быть тайной и не быть выше разумения лишь в том случае, если бы нашёлся хотя бы один человек, способный её понять. <…>
Приходится, таким образом, прийти к заключению, что у наиболее искренних богословов, когда они нам заявляют, что они вполне убеждены, их вера, которую они называют убеждённостью, в сущности говоря, лишь молчаливое присоединение к взглядам людей, которых они считают боговдохновенными, или учителей, к авторитету которых они привыкли относиться с почтением.
В самом деле, во всех странах и во всех сектах изучение богословия состоит исключительно в заучивании наизусть мнений, принятых главарями секты, и в механическом следовании их системам. Этот метод — единственно верный и единственный, при помощи которого можно выдвинуться в церкви. Богослов, претендующий на самостоятельный полёт мысли, рискует жизнью или, во всяком случае, провалом своей карьеры. Если он не придерживается вопреки своим собственным знаниям общепринятых взглядов, его скоро затравят, как новатора, еретика, нечестивца, человека с беспокойным и опасным умонастроением. <…>
Эту покорную веру во все времена до того ценили, что даже сам апостол Павел дал понять, что её одной, даже без дел, достаточно для спасения. По крайней мере, в этом смысле поняли его многие христианские секты, которые были убеждены, что при наличии веры не стоит обременять себя добрыми делами.

  •  

Христианский бог, как Янус, — бог двуличный, и служители его предъявляют верующим то или иное лицо сообразно с обстоятельствами. Так как заповеди, возвещённые в «священных» книгах, никогда не согласуются между собой, то духовенству принадлежит право взвесить обстоятельства и выбрать те заповеди, которые надо выполнить предпочтительно перед другими.

  •  

Особенно христианская мораль удобна, по-видимому, для людей желчных, завистливых, мстительных, честолюбивых и злобных, то есть людей с несчастным характером. Они всегда найдут в евангельской морали основания и предлоги, чтобы дать волю взрывам своего темперамента. Они видят, что Библия все это освящает, что у святых это получает почетное наименование «рвения», и они убеждены, что это может сделать их угодными богу. Что может быть удобнее для честолюбивого обманщика, чем найти в «священном» писании разрешение нарушать свои обязательства и нападать на государства нечестивых соседей? Что может быть приятнее для богослова, ревнивого к своему противнику или сопернику, чем объявить его еретиком? Что может быть выгоднее для набожного мужчины или женщины, чем иметь возможность вредить врагам и поносить их злословием и клеветой, оправдывая это священным словом «рвение»? Если набожность имеет свои неприятные стороны, то она даёт и наслаждение: она часто даёт возможность верующему свято вонзить кинжал в сердце врага. <…>
Для подавляющего большинства христиан не существует истинной нравственности. Под влиянием наставлений вождей у христиан мало кто осмеливается размышлять о человеке, чтобы установить его подлинные обязанности по отношению к себе самому и к другим. Немногие люди на земле дают себе труд мыслить самим. Большинство находит, что гораздо проще предоставить другим тяжёлую обязанность мыслить. <…>
Для большинства людей религия — чисто машинальное занятие, которое они с самого начала привыкли рассматривать как нечто очень важное для них. На миллион христиан, считающих себя обязанными соблюдать предписания своей религии, не найдётся, может быть, и десяти, которые решились бы спросить себя, какова может быть реальная польза всех обрядов и правил, которым они рабски следуют. Предостерегаемые с детства против всякой проверки я всякого рассуждения, они становятся на всю жизнь просто автоматами, двигающимися по воле священников.

  •  

Для набожного католика благочестие состоит в том, чтобы посещать церковь и там почаще воздавать поклонение своим духовным вождям, слушать обедни, петь на незнакомом языке литургические песнопения, в которых весь народ ничего не понимает, благоговейно взирать на таинственные церемонии, внимательно слушать проповеди о догмах, ему непонятных, воздерживаться от мяса в определённые дни, периодически падать на колени у ног священника, имеющего право рыться в его самых сокровенных мыслях, с глубоким благоговением исповедываться и причащаться, в надежде, что действие таинства сделает его угодным богу <…>.
Высшее совершенство состоит в частом повторении этих самых церемоний. При тщательном соблюдении всех этих важных обязанностей всякий набожный человек считает себя очень важной персоной. Очень довольный своим поведением и убеждённый, что бог не менее доволен им, он не даёт себе труда допытываться, не обязан ли он ещё чем-нибудь прочим смертным. <…>
К тому же очевидно, что политика римского духовенства требует, чтобы его рабы развращались. Оно умеет извлекать выгоду из их излишеств и распущенности. Суеверный человек, когда грешит, знает, что совершает грех, и испытывает укоры совести. Чтобы утишить эти укоры, ему приходится рано или поздно прибегать к церкви.

  •  

Вопреки постоянным декламациям святых витий, имеющих достаточно сильные основания для того, чтобы отвергнуть простоту, вернее, тупое варварство прежних веков, всякий человек, читавший историю, признает, что с возрождением наук нравы народов явно улучшились. Люди, став в общем гораздо менее набожными, сделались более мягкими, гуманными, обходительными. Короли менее жестоки и уж не такие тираны. Воители уже менее свирепы. Древнее варварство и злобность наших предков встречаются лишь в тех странах, где духовенство сумело продолжать политику травли просвещения и свободы мысли. Нации, наиболее просвещённые, наиболее свободные, наиболее мудро управляемые, наконец, наименее суеверные, будут заключать в себе наибольшее число добродетельных подданных.

  •  

Самые отъявленные преступники, даже те, которые ежедневно рискуют попасть за свои злодеяния на виселицу, обычно люди верующие. Они верят в наказание на том свете, верят в действительность исповеди. Но они откладывают её к старости или к моменту смерти. Ведь они убеждены, что для того, чтобы загладить все беззакония, достаточно исповедаться и на минуту покаяться в преступлениях всей жизни. Таким образом, христианская религия утешает величайших злодеев и возбуждает приятные надежды у тех, которые за всю свою жизнь на земле творят только зло.

  •  

Религиозная система поработила королей, заключила народы в оковы, осудила разум, отменила науку, задушила искусства и промышленность, сделала нравственность сомнительной. А богословы добились того, что стали царствовать над миром, который они покрыли густым мраком.

 

Le systême religieux a subjugué les Rois, a enchaîné les peuples, a banni la raison, a proscrit la science, a étouffé les arts & l’industrie, a rendu la morale douteuse; & fes Doćteurs font parvenus à régner fur un monde qu’ils ont couvert des plus épaiffes ténèbres.

Примечания автора[править]

  1. Le Clerq. Bibliotheque universelle, t. XXIV, p. 141.
  2. См., например, Аммиан Марцеллин, «Деяния», кн. XXVII, III.
  3. «Христианские морали» (Les Moeurs des chrétiens), 1682. § LVIII.

Перевод[править]

А. Б. Ранович (1937) под ред. Ф. Гаркавенко (1962)

О книге[править]

  •  

Отсутствие подлинного историзма — ахиллесова пята всего творчества Гольбаха. С его точки зрения, христианская мораль, как и вся христианская религия в целом, — продукт злонамеренной деятельности обманщиков, которые всегда и всюду по своей природе были одинаковы. Эта отвлеченная социологическая идея не могла объяснить сложный и богатый противоречиями процесс становления и развития христианской морали и её современного состояния. Она <…> недооценивала значение обстоятельств, не зависящих от воли и сознания людей. <…>
Эта вера в разум — и сильная и слабая сторона Гольбаха. С одной стороны, она даёт ему огромную силу для разоблачения религии и предрассудков. С другой стороны, поскольку он в разуме видит естественную причину исторического развития, она но позволяет ему понять действительные, объективные пружины, под влиянием которых общество живёт и развивается. <…>
Рассуждения Гольбаха о еврейском народе определяются его идеалистическим пониманием истории, а не какой-либо национальной ненавистью. <…>
Он оперировал только теми фактами, которые давало само христианское «священное» писание, истолковывая их по-новому, но не обогащая общей картины. Для писателя XVIII века всё это естественно.[5]написано на основе предисловия Б. Богданова «Гольбах — воинствующий атеист XVIII века» к изд. 1937

Примечания[править]

  1. «… и род, и потомков его ненавидеть / Вечно должны: моему приношеньем праху да будет / Ненависть. Пусть ни союз, ни любовь не связует народы! — «Энеида», кн. IV, 622-4 (пер. С. А. Ошерова, 1971).
  2. В 37-й проповеди.
  3. В «О Граде Божьем» (книга XVI, 8) он наоборот написал, что нельзя верить всем подобным рассказам.
  4. Речь о саване Лаэрту Итакийскому, который она ткала днём и распускала ночью.
  5. Послесловие // П. Гольбах. Галерея святых. — М.: Госполитиздат, 1962. — С. 320-4. — 175000 экз.