Александр Васильевич Колчак

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску
Командующий Черноморским флотом вице-адмирал А.В. Колчак, 1916 год

Алекса́ндр Васи́льевич Колча́к (4 (16) ноября 1874, Санкт-Петербургская губерния — 7 февраля 1920, Иркутск) — российский политический деятель, вице-адмирал Российского Императорского флота (1916) и адмирал Сибирской Флотилии (1918)[1]. Полярный исследователь и учёный-океанограф, участник экспедиций 1900—1903 годов (награждён Императорским Русским географическим обществом Большой Константиновской медалью, 1906). Участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Вождь и руководитель Белого движения как в общероссийском масштабе, так и непосредственно на Востоке России. Верховный Правитель России (1918—1920 гг.), был признан на этом посту всеми руководителями Белого движения, «де-юре» — Королевством сербов, хорватов и словенцев, «де-факто» — государствами Антанты.

Цитаты и афоризмы[править]

  •  

России нужна реальная морская сила, на которой могла бы быть основана неприкосновенность ее морских границ и на которую могла бы опереться независимая политика, достойная великой державы, то есть такая политика, которая в необходимом случае получает подтверждение в виде успешной войны. — В докладе военно-морскому кружку «Какой нужен России флот»

  •  

… Вы были для меня в жизни больше, чем сама жизнь, и продолжать её без Вас мне невозможно. — лето 1916 г., переписка Колчака с Тимиревой

  •  

…В минуту усталости или слабости моральной, когда сомнение переходит в безнадежность, когда решимость сменяется колебанием, когда уверенность в себе теряется и создается тревожное ощущение несостоятельности, когда все прошлое кажется не имеющим никакого значения, а будущее представляется совершенно бессмысленным и бесцельным, в такие минуты я прежде всегда обращался к мыслям о Вас, находя в них и во всем, что связывалось с Вами, с воспоминаниями о Вас, средство преодолеть это состояние. — 9 мая 1917 г., переписка Колчака с Тимиревой

  •  

Не может быть поражений — могут быть лишь временные трудности.[источник?]

  •  

Не мне судить и не мне говорить о том, что я сделал и чего не сделал. Но я знаю одно, что я нанес большевизму и всем тем, кто предал и продал нашу Родину, тяжкий и вероятно смертельный удар. Благословит ли Бог меня донести это бремя до конца, не знаю, но начало конца большевиков положено. Оно положено всё таки мной. Троцкий это понял и открыто высказал, что я являюсь врагом Советской Республики и врагом беспощадным и неумолимым. На мой фронт брошено всё, что только возможно, но моя цель первая и основная: стереть большевизм и всё что с ним связанно с лица России. Истребить и уничтожить его.[источник?]

  •  

Мы строим из недоброкачественного материала, всё гниет. Я поражаюсь, до чего все испоганились. Что можно создать при таких условиях, если кругом либо воры, либо трусы, либо невежи.[1]из разговора с Гинсом

  •  

На почве дикости и полуграмотности плоды получились по истине изумительными. Это хуже, чем проигранное сражение, это хуже даже проигранной кампании, ибо там хоть остается радость сопротивления и борьбы. А здесь, только сознание бессилия, перед стихийной глупостью, невежеством и моральным разложением.[источник?]

  •  

Я служу Родине своей Великой России так, как служил ей всё время, командуя кораблём, дивизией или флотом.[источник?]

  •  

Вечный мир есть сон, и даже не прекрасный, но зато на войне можно видеть прекрасные сны, оставляющие при пробуждении сожаление, что они более не продолжаются. — апрель 1917 г., переписка Колчака с Тимиревой

  •  

Продадут меня эти союзнички. — 4 января 1920 г., по воспоминаниям генерал-майора М.И. Занкевича фраза произнесена Колчаком, когда он согласился отправиться на восток из Нижнеудинска в вагоне под флагами Великобритании, Франции, США, Японии и Чехословакии[2]

  •  

Колчак. ...Тогда я пошел к английскому посланнику в Токио сэру Грину и высказал ему свою точку зрения на положение, заявив, что этого правительства я не признаю и считаю своим долгом, как один из представителей бывшего правительства, выполнять обещание союзникам; что те обязательства, которые были взяты Россией по отношению союзников, являются и моими обязательствами, как представителя русского командования, и что поэтому я считаю необходимым выполнить эти обязательства до конца и желаю участвовать в войне, хотя бы Россия и заключила мир при большевиках. Поэтому я обратился к нему с просьбой довести до сведения английского правительства, что я прошу принять меня в английскую армию на каких угодно условиях. Я не ставлю никаких условий, а только прошу дать мне возможность вести активную борьбу.
Сэр Грин выслушал меня и сказал: «Я вполне понимаю вас, понимаю ваше положение; я сообщу об этом своему правительству и прошу вас подождать ответа от английского правительства». Я сказал ему, что два моих офицера так же смотрят на вещи, как и я, и желают разделить мою судьбу; другие же, у которых в России остались семьи, которые они не считают возможным бросить, желают ехать в Россию. Со мною остались Вунч и Безуар.
Алексеевский. В то время, когда вы приняли такое тяжелое решение поступить на службу другого государства, хотя бы и союзного или бывшего союзным, у вас должна была явиться мысль, что ведь существует целая группа офицеров, которые вполне сознательно остаются на службе нового правительства во Флоте, и что среди них имеются известные крупные величины. Как рассматривали вы их тогда?
Колчак. Я считал, что они поступают неправильно, они не должны были оставаться на службе. Я не мог, конечно, рассматривать их всех, как людей бесчестных: ведь большинство из них было поставлено в безвыходное положение, — надо было что-нибудь есть. — январь-февраль 1920 г., протоколы допроса[3]

Цитаты из писем А. В. Колчака к А. В. Тимиревой, февраль 1917 — март 1918[править]

  • Одного приказания играть симфонии Бетховена иногда бывает недостаточно, чтобы их играли хорошо. (февраль 1917)
  • Ужасное состояние — приказывать, не располагая реальной силой обеспечить выполнение приказания, кроме собственного авторитета. (11 марта 1917)
  • Никогда я не чувствовал себя таким одиноким, предоставленным самому себе, как в те часы, когда я сознавал, что за мной нет нужной реальной силы, кроме совершенно условного личного влияния на отдельных людей и массы; а последние, охваченные революционным экстазом, находились в состоянии какой-то истерии с инстинктивным стремлением к разрушению, заложенным в основание духовной сущности каждого человека. Лишний раз я убедился, как легко овладеть истеричной толпой, как дешевы её восторги, как жалки лавры её руководителей, и я не изменил себе и не пошел за ними. Я не создан быть демагогом — хотя легко бы мог им сделаться, — я солдат, привыкший получать и отдавать приказания без тени политики, а это возможно лишь в отношении массы организованной и приведенной в механическое состояние. Десять дней я занимался политикой и чувствую глубокое к ней отвращение, ибо моя политика — повеление власти, которая может повелевать мною. Но её не было в эти дни, и мне пришлось заниматься политикой и руководить дезорганизованной истеричной толпой, чтобы привести её в нормальное состояние и подавить инстинкты и стремление к первобытной анархии. (11 марта 1917)[4]
  • Подлодки и аэропланы портят всю поэзию войны; я читал сегодня историю англо-голландских войн — какое очарование была тогда война на море. Неприятельские флоты держались сутками в виду один у другого, прежде чем вступали в бои, продолжавшиеся 2-3 суток с перерывами для отдыха и исправления повреждений. Хорошо было тогда. А теперь: стрелять приходится во что-то невидимое, такая же невидимая подлодка при первой оплошности взорвет корабль, сама зачастую не видя и не зная результатов, летает какая-то гадость, в которую почти невозможно попасть. Ничего для души нет. […] Современная морская война сводится к какому-то сплошному беспокойству и предусмотрительности, так как противники ловят друг друга на внезапности, неожиданности и т. п. Я лично стараюсь принять все меры предупреждения случайностей и дальше отношусь уже по возможности с равнодушием. Чего не можешь сделать, все равно не сделаешь. (13 марта 1917)
  • Ведение войны вместе с внутренней политикой и согласование этих двух взаимно исключающих друг друга задач является каким-то чудовищным компромиссом. Последнее противно моей природе. А внутренняя политика растет, как снежный ком, и явно поглощает войну. Это общее печальное явление лежит в глубоко невоенном характере масс, пропитанных отвлеченными, безжизненными идеями социальных учений (но в каком виде и каких!). Отцы социализма, я думаю, давно уже перевернулись в гробах при виде практического применения их учений в нашей жизни. На почве дикости и полуграмотности плоды получились поистине изумительные. Все говорят о войне, а думают и желают все бросить, уйти к себе и заняться использованием создавшегося положения в своих целях и выгодах — вот настроение масс. (1 апреля 1917)
  • Из Петрограда я вывез две сомнительные ценности: твердое убеждение в неизбежности государственной катастрофы со слабой верой в какое-то чудо, которое могло бы её предотвратить, и нравственную пустоту. Я, кажется, никогда так не уставал, как за свое пребывание в Петрограде. (после 21 апреля — времени отъезда Колчака из Петрограда)
  • Одновременно я потерял все, что для меня являлось целью большой работы и, скажу, даже большей частью содержания и смысла жизни. Это хуже, чем проигранное сражение, это хуже даже проигранной кампании, ибо там все-таки остается хоть радость сопротивления и борьбы, а здесь только сознание бессилия перед стихийной глупостью, невежеством и моральным разложением. (9 мая 1917)
  • Многие люди делают их бессознательно и потом сожалеют о сделанном, я обыкновенно делаю глупости совершенно сознательно и почти никогда об этом не сожалею. (20 мая 1917)
  • Глубокоуважаемая Анна Васильевна. […] Я до такой степени измучился за время после своего возвращения из Петрограда, что совершенно утратил способность говорить и писать Вам. […] В Петрограде, в день отъезда моего, на последнем заседании Совета министров в присутствии Главнокомандующего генерала Алексеева окончательно рухнули все мои планы, вся подготовка, вся огромная работа, закончить которую я хотел с мыслью о Вас, результаты которой я мечтал положить к ногам Вашим (речь идет о вынужденном отказе от проведения десантной операции по захвату Босфора и Константинополя). «У меня нет части, которую я мог бы Вам дать для выполнения операции, которая является самой трудной в Вашем деле» — вот было последнее решение Главнокомандующего. Только Милюков, совершенно измученный бессонной неделей и невероятной работой, понял, по-видимому, что для меня этот вопрос имел некое значение, большее, чем очередная государственная задача, и он подошел ко мне, когда я стоял, переживая сознание внутренней катастрофы, и молча пожал мне руку. Накануне я был у Вас, но я не имел возможности сказать Вам хоть несколько слов, что я ожидаю и какое значение имеет для меня следующий день. Я вернулся от Вас и, придя к себе, не лег спать, а просидел до утра, пересматривая документы для утреннего заседания, слушая бессмысленные «ура» и шум толпы перед Мариинским дворцом и думая о Вас. И в это ужасное утро я, не знаю почему, понял или вообразил, что Вы окончательно отвернулись и ушли из моей жизни. Вот с какими мыслями и чувствами я пришел проститься с Вами. Если бы Вы могли бы уделить мне пять минут, во время которых я просто сказал бы Вам, что я думаю и что переживаю, и Вы ответили бы мне — хоть: «Вы ошибаетесь, то, что Вы думаете, — это неверно, я жалею Вас, но я не ставлю в вину Вам крушение Ваших планов», — я уехал бы с прежним обожанием и верой в Вас, Анна Васильевна. Но случилось так, что это было невозможно. Ведь только от Вас, и ни от кого больше, мне не надо было в эти минуты отчаяния и горя — помощи, которую бы Вы могли мне оказать двумя-тремя словами. […] Вы в первом письме писали мне, что у Вас была мысль приехать повидать меня на вокзале. Я ведь ждал Вас, не знаю почему, мне казалось, что Вы сжалитесь надо мной, ждал до последнего звонка. Отчего этого не случилось? — я не испытывал бы и не переживал бы такого горя. И вот Вы говорите, что я грубо и жестоко отвернулся от Вас в этот день. Да я сам переживал гораздо худшее, видя, может быть неправильно, что я после гибели своих планов и военных задач Вам более не нужен. Я бесконечно виноват перед Вами, но Вы ведь знали, что я так высоко ставил Вас, Анну Васильевну, которую я называл и называю своим божеством, которой поклонялся в буквальном смысле слова, дороже которой у меня не было и нет ничего, что я не мог допустить мысли, чтобы я оказался бы в своих глазах её недостойным. […] я вообразил, что Вы отвернулись от меня. Я справился немедленно, как вступил на палубу корабля, со своим отчаянием в военном деле. В часы горя и отчаяния я не привык падать духом — я только делаюсь действительно жестоким и бессердечным, но эти слова к Вам не могут быть применимы. Я работал очень много за это время, стараясь найти в работе забвение, и мне удалось многое до сих пор выполнить и в оперативном и политическом смысле. И до сего дня мне удалось в течение 3-х месяцев удержать флот от позорного развала и создать ему имя части, сохранившей известную дисциплину и организацию. Сегодня на флоте создалась анархия, и я вторично обратился к правительству с указанием на необходимость моей смены¹). За 11 месяцев моего командования я выполнил главную задачу — я осуществил полное господство на море, ликвидировав деятельность даже неприятельских подлодок. Но больше я не хочу думать о флоте. Только о Вас, Анна Васильевна, мое божество, мое счастье, моя бесконечно дорогая и любимая, я хочу думать о Вас, как это делал каждую минуту своего командования. Я не знаю, что будет через час, но я буду, пока существую, думать о моей звезде, о луче света и тепла — о Вас, Анна Васильевна. (6 июня 1917)
  • Оставляя в ближайшем будущем свою родину, свою работу, которая теперь оказалась невыполнимой, я не испытываю ни особенного сожаления, ни тем более горя. Я хотел вести свой флот по пути славы и чести, я хотел дать родине вооруженную силу, как я её понимаю, для решения тех задач, которые так или иначе рано или поздно будут решены, но бессильное и глупое правительство и обезумевший — дикий — неспособный выйти из психологии рабов народ этого не захотели. Мне нет места здесь — во время великой войны, и я хочу служить родине своей так, как я могу, то есть принимая участие в войне, а не в пошлой болтовне, которой все заняты. (после 17 июня 1917)
  • Правительство «принципиально» выразило согласие¹, признав полную невозможность где-либо применить меня и моего начальника штаба. Мне нет места на родине, которой я служил почти 25 лет, и вот, дойдя до предела, который мне могла дать служба, я нахожусь теперь в положении кондотьера и предлагаю свои военные знания, опыт и способности чужому флоту. Я не ожидал, что за границей я имею ценность, большую, чем мог предполагать. И вот теперь я действительно холодно и спокойно смотрю на свое положение и начал или, вернее, продолжаю работу, но для другого уже флота. По существу, моя задача здесь окончена — моя мечта рухнула на месте работы и моего флота, но она переносится на другой флот, на другой, чуждый для меня народ. Моя мечта, я знаю, имеет вечное и неизменное значение — возможно, что я не осуществлю ее, но я могу жить только с нею и только во имя ее. Вы знаете ее, вероятно. Моя родина оказалась несостоятельной осуществить эту мечту; её пробовала реализовать великая морская держава, и главные деятели её отказались от нее с величайшим страданием, которое дает сознание невыполненных великих планов… Быть может, лучи высшего счастья, доступного на земле, — счастья военного успеха и удачи — осветят чужой флаг, который будет тогда для меня таким же близким и родным, как тот, который теперь уже стал для меня воспоминанием. (24 июня 1917)
  • Третий день, как я в Лондоне. […] В Абердине я провел только одну ночь и на следующее утро выехал в Лондон, где теперь нахожусь в ожидании ухода в Америку. Впечатление после оставления России и тем более в Англии и Лондоне очень невеселое. Испытываешь чувство, похожее на стыд, при виде того порядка и удобств жизни, о которых как-то давно утратил всякое представление у себя на Родине. А ведь Лондон находится в сфере воздушных атак, которые гораздо серьезней по результатам, чем об этом сообщает пресса. Немцы стараются атаковать Сити — район банков и главных торговых учреждений — и кое-что там попортили. Иногда они сбрасывают бомбы, как Бог (немецкий) на душу положит, и убивают почему-то преимущественно женщин и детей. Англичан это приводит в ярость, но средств прекратить эти немецкие безобразия нет, равно как и работу подлодок, преисправно топящих ежедневно коммерческие пароходы. Но при всем том, повторяю, делается стыдно за нас, и испытываешь тихо укор совести за тех, кто остался в России. (4 / 17 августа 1917; Лондон)
  • Я выразил желание принять участие в одной из обычных операций гидропланов. Jellicoe (адмирал) отнесся к этому как к наиболее естественной вещи и только спросил, желаю ли я идти на миноносце или на гидро. После ответа моего, что я хочу идти на гидрo, чтобы посмотреть их боевую работу, был вызван адмирал Penn, 5-й лорд Адмиралтейства и начальник морской авиации. […] Надо испытать то чувство уверенности в силе, желание встречи с противником, которое является, когда имеешь действительно совершенное оружие, качественно и количественно превосходящее таковое же у противника. Первый раз на воздухе я испытал это чувство и вспомнил свой флот, свою авиацию, и невесело сделалось на душе. Невольно является зависть к людям, которые действительно ведут войну и работают для своей родины, и при этом работают в прекрасной обновке, о которой мы утратили всякое представление. А ведь все это могло бы быть и у нас. (7 / 20 августа 1917; Лондон)
  • Сегодня утром получена отвратительная радио. Нами оставлена Рига. Неужели же это не доказательство полной несостоятельности того, что не имеет, в сущности, названия, но почему-то называется «правительством». (4 сентября / 22 августа; Атлантический океан)
  • Я поехал в Америку, надеясь принять участие в войне, но когда я изучил вопрос о положении Америки с военной точки зрения, то я пришел к убеждению, что Америка ведет войну только с чисто своей национальной психологической точки зрения — рекламы, advertising… Американская war for democracy (Война за демократию). Вы не можете представить себе, что за абсурд и глупость лежит в этом определении цели и смысла войны. Война и демократия — мы видим, что это за комбинация, на своей родине, на самих себе. Государственные люди Америки понимают это, но они не могут иначе действовать, и потому до сих пор американцы не участвовали ещё ни в одном сражении и потеряли 3 убитых, 4 раненых и 12 пленных, о чем в Америке писали больше, чем o Марнском сражении. (3 января 1918 / 21 декабря 1917; Япония)
  • Я решил вернуться в Россию и там уже разобраться в том, что делать дальше. Объявление проклятого мира с признанием невозможности вести войну — с первым основанием в виде демократической трусости — застало меня, когда я приехал в Японию. Тогда я отправился к английскому послу Sir Green’у и просил его передать английскому правительству, что я не могу признать мира и прошу меня использовать для войны, как угодно и где угодно, хотя бы в качестве солдата на фронте. Что лично у меня одно только желание — участвовать активно в войне и убивать немцев [Зачеркнуто: и другой деятельности я не вижу нигде.]. Я получил ответ от английского правительства, переданный Sir Green’ом, что правительство благодарит меня и просит не уезжать из Японии до последующего решения о наилучшем моем использовании. […] И вот я уже 2-й месяц в Японии, куда попал, совершенно не думая о возможности такого пребывания. […] Я живу в гостинице и пребываю преимущественно в одиночестве. В Иокогаме большое русское общество — это в большинстве случаев бежавшие от революции представители нашей бюрократии, военной и гражданской. Не знаю почему, но я в это общество не вошел и не желаю входить. […] Это общество людей, признавших свое бессилие в борьбе, не могущих и не желающих бороться, мне не нравится и не вызывает сочувствия. Мне оно в лучшем случае безразлично. (3 января 1918 / 21 декабря 1917; Япония)
  • Кроме чтения по буддийской философии, я знакомлюсь с переводом (с английского) рукописи одного японского офицера, переведшего с оригинала книгу стратегии китайского величайшего военного мыслителя Суна (Сунь-цзы) эпохи VI столетия от Рождества Христова. Сун, или Бу, совершенно неизвестен на Западе, но он является основателем учения о войне Востока. […] Одна из книг (вернее, глав) Суна говорит о победе и выигрыше войны без боевых операций, без сражений. Позвольте привести несколько слов из этой книги: «Высшее искусство войны заключается в подчинении воли противника без сражений; наиболее искусный полководец принудит неприятеля к сдаче без боя; он захватывает его крепости, но не осаждает их; он создает смущение и поселяет недоверие в неприятельской армии; он вызывает вмешательство в управление неприятельской армии со стороны правителей и гражданских властей; он создает политические комбинации среди соседних государств; он делает неприятельскую армию опасной для своего государства; и наконец, он уничтожает неприятельскую армию, лишая её способности сопротивляться, и со своей нетронутой армией захватывает неприятельские владения». Я не знаю, изучал ли Вильгельм и Гинденбург Суна, но мы переживаем с момента «великой Российской революции» приложение идей Суна на практике, это сущность нашей революции. (3 января 1918 / 21 декабря 1917; Япония)
  • Сегодня день большого значения для меня; сегодня я был вызван Sir Green'ом в посольство и получил от него сообщение, решающее мое ближайшее будущее. Я с двумя своими спутниками принят на службу Его Величества Короля Англии и еду на Месопотамский фронт. Где и что я буду делать там я - не знаю. Это выяснится по прибытии в Штаб Месопотамской армии, куда я уезжаю via [Через (лат.).] Шанхай, Сингапур, Коломбо, Бомбей. В своей просьбе, обращенной к английскому послу, переданной Правительству Его Величества, я сказал: я не могу признать мира, который пытается заключить моя страна и равно правительство с врагами. Обязательства моей Родины перед союзниками я считаю своими обязательствами. Я хочу продолжать и участвовать в войне на стороне [Далее зачеркнуто: Англии.] Великобритании, т[ак] к[ак] считаю, что Великобритания никогда не сложит оружия перед Германией. Я желаю служить Его Величеству Королю Великобритании, т[ак] к[ак] его задача, победа над Германией, - единственный путь к благу не только Его страны, но и моей Родины. (30 декабря 1917)[4]
  • ...теперь я в этом городе по приказанию правительства Его Величества Короля Великобритании. Мне тяжела любезность и предупредительность английских властей и всех, с кем я имею дело, - я еще не начал фактически новой службы. <...> Я предпочел бы, чтобы обо мне никто не знал и не говорил, - но ничего не поделаешь, приходится считаться с отношением ко мне как вице-адмиралу [Далее зачеркнуто: а какой же я теперь вице-адмирал?]… (16 января 1918 / 29 декабря 1917)[4]
  • Я отдаю отчет в своем положении - всякий военный, отдающий другому государству все, до своей жизни включительно (а в этом и есть сущность военной службы), является кондотьером с весьма сомнительным на идейную или материальную сущность этой профессии. (30 января 1918)[4]
  • ...целыми днями сижу один, изучая буддийскую философию, Месопотамский театр и английскую службу Генерального штаба. В промежутках между этим занятием я отправляюсь куда-нибудь бродить по Шанхаю. (позднее 30 января 1918)[4]
  • Сегодня я целый день занимался изучением английских инструкций по полевой службе. Приходится привыкать к английской терминологии, хотя предмет для меня знакомый. <...> Утром я занимаюсь Месопотамским театром, завтракаю и иду куда-нибудь на прогулку, возвращаюсь к себе и сажусь изучать английские regulations и instructions [ Уставы и инструкции (англ.).]. (позднее 30 января 1918)[4]
  • Прибыв на "Dunera", которую я ждал в Shanghai около месяца, я был встречен весьма торжественно командующим местными войсками генералом Ridaud, передавшим мне служебный пакет "On His Majesty's Servis" ["На службе Его Величества" (англ.).] с распоряжением английского правительства вернуться немедленно в Китай для работы в Маньчжурии и Сибири. Английское правительство после последних событий, выразившихся в полном разгроме России Германией, нашло, что меня необходимо использовать в Сибири… И вот я со своими офицерами оставил "Dunera", перебрался в "Hotel de l'Europe" и жду первого парохода, чтобы ехать обратно в Shanghai и оттуда в Пекин, где я имею получить инструкции и информации от союзных посольств. Моя миссия является секретной, и хотя я догадываюсь о ее задачах и целях, но пока не буду говорить о ней до прибытия в Пекин. (16 марта 1918)[4]

Цитаты из писем А. В. Колчака к жене Софье Федоровне и сыну, 1917 — 1919[править]

  • До сего дня я не решил еще вопроса о возвращении в Россию, т.к. вступил в переговоры с британским правительством... Если окажется совершенно бесполезным возвращение в Россию, то я постараюсь принять участие в войне на западном фронте. (1 декабря 1917, Йокогама)[5]
  • Это было в октябре 1917 г. Большевицкий переворот произошел во время моего перехода через Тихий океан, и о нем я узнал только прийдя в Японию в ноябре. Мне осталось сделать то, что я сделал: поступить на великобританскую службу и попытаться проникнуть с английскими войсками на Юг России. Об этом я писал тебе достаточно подробно и полагаю, что ты знаешь мотив и обстановку, определившие мое решение. Но выполнить это мне не удалось. Я доехал до Сингапура, откуда английское правительство вернуло меня в Пекин и даже в Маньчжурию для работы по организации вооруженной силы для борьбы с большевизмом. В апреле 1918 г. я начал эту работу. (15 июня 1919)[5]
  • Директория... была повторением керенщины на эсеровской подкладке. Я вступил в Сибирское правительство... но с первых же дней убедился в полнейшей несостоятельности Директории. (15 июня 1919)[5]
  • Идет самая свирепая и жестокая борьба, в которой не берут в плен, а если берут, то только для того, чтобы создать положение для пленного хуже смерти... Люди разложились нравственно. (15 июня 1919)[5]
  • Милый дорогой мой Славушек... Я веду теперь войну с большевиками и надеюсь ее окончить к зиме, когда буду иметь возможность повидать тебя и маму. (25 июня 1919)[5]
  • Все пройдет, и проклятое пятно большевизма будет стерто как грязь с лица русской земли - я все-таки положил хорошее для этого основание, и десятки тысяч предателей уже не воскреснут. (16 сентября 1919)[5]
  • Не сердись на меня за мое молчание. Я не могу физически писать в период испытаний, неудач и забот, которые легли на меня тяжестью, о которой никто не может иметь представления, не испытав ее лично. (16 сентября 1919)[5]
  • Я переживаю очень трудный период. Большевицкие армии потеснили мои силы с Урала и как всегда в такое время все трудности управления возрастают и неудачи следуют за неудачами. Два месяца почти как я сплю 4-5 часов, а то и меньше и иногда сам удивляюсь, как справляюсь с той невероятной работой, которую я принял на себя. Но власть есть самый тяжкий труд, и только тот, кто ее имеет, знает, что это такое. (22 июля 1919)[5]
  • Часто мне приходится работать одному по ночам в своем кабинете, и я завел себе котенка, который привык спать на моем письменном столе и разделяет со мной ночное одиночество. (20 октября 1919)[5]

О Колчаке[править]

  •  

...После заключения Брест-Литовского договора, который он рассматривал как начало покорения России Германией, Колчак предложил свои услуги британской армии. Сначала он был назначен в Месопотамию. По пути туда английское начальство передумало (почти наверняка по рекомендации Нокса) и попросило его вернуться в Восточную Азию. Первые месяцы 1918 года он провел в Маньчжурии, отвечая за безопасность Китайско-Восточной железной дороги. В октябре 1918 года, отправляясь на Дон, чтобы присоединиться к войскам Деникина, он проезжал через Омск, где генерал В. Г. Болдыревым предложил Колчаку принять должность военного министра Директории.

 

After the conclusion of the Brest-Litovsk Treaty, which he viewed as the beginning of Russia’s subjugation by Germany, Kolchak offered his services to the British Army. He was at first assigned to Mesopotamia and was en route there when his English superiors changed their minds (almost certainly on the recommendation of Knox) and asked him to return to East Asia. He spent the early months of 1918 in Manchuria in charge of security of the Chinese Eastern Railway. In October 1918, traveling to the Don to join Denikin’s forces, he was passing through Omsk when General Boldyrev invited him to take over the Directory’s Ministry of War.[6]

  Ричард Пайпс
  •  

Мундир английский,
Погон французский,
Табак японский,
Правитель омский.
<...>
Мундир сносился,
Погон свалился,
Табак скурился,
Правитель смылся.

Омск заняли,
Иркутск отняли
И с шарабаном
Колчака забрали.[7]

  — песня "Мундир английский...", 1920 г.
  •  

В первые дни февраля 1918 года князь Кудашев, русский посол в Китае, обратился к британскому послу сэру Джону Джордану. По словам князя, он хотел проконсультироваться с Колчаком насчет Сибири и спрашивал, нет ли возможности привезти адмирала в Пекин. Колчаку, задержавшемуся в Шанхае, передали это предложение, но он не заинтересовался и ответил, что собирается в Месопотамию и не может менять свои планы без санкции британского правительства, приказам которого считает себя обязанным подчиняться.<…> Министерство иностранных дел, а вероятно, и Военное министерство все еще стремились как можно быстрее доставить Колчака в Месопотамию. 10 февраля соответствующее послание передали адмиралу в Шанхай по британским консульским каналам.[8]

  Питер Флеминг
  •  

Следующим портом захода был Сингапур. Адмирал достиг его 11 марта, и к этому моменту Военное министерство изменило свое решение. «Ваше тайное присутствие, — телеграфировал начальник военной разведки, — более желательно в Маньчжурии». Ситуация на Дальнем Востоке изменилась: князь Кудашев и акционеры Китайско-Восточной железной дороги хотели видеть адмирала в совете директоров. Это известие недельной давности передал Колчаку командующий британскими владениями на полуострове Малакка генерал Ридаут.<…> Результатом этой беседы стала телеграмма в Военное министерство, в коей Ридаут докладывал, что если следует рассматривать известия о Маньчжурии как приказ, то Колчак подчинится, однако назначение в Месопотамию для него гораздо предпочтительнее. В ответ начальник военной разведки телеграфировал, что Колчак более не может быть полезен на Среднем Востоке.[8]

  Питер Флеминг
  •  

Это случилось 18 ноября (1918 г.) в 7 часов 30 минут утра. Стевени [полковник Дж. Ф. Нилсон и капитан Л. Стевени – члены британской военной миссии – прим.] оделся и прошел в Ставку, где новости были с радостью подтверждены. Когда возбуждение спало, объявили, что верховный правитель официально посетит высших представителей Антанты, начиная с французского верховного комиссара М. Реньо, чей поезд стоял на одной из веток недалеко от вокзала примерно в 3 километрах от центра города. Нилсон случайно оказался в Ставке, когда Колчак в британском мундире с русскими адмиральскими эполетами собрался уезжать. Колчак предложил Нилсону подвезти его, и Нилсон приглашение принял, а французы по-своему истолковали сей факт: верховный правитель впервые после переворота появился на публике вместе с серым кардиналом в хаки.[8]

  Питер Флеминг
  •  

Множество доказательств, на некоторые из коих мы уже ссылались, указывает на то, что в соревновании за Сибирь Колчак участвовал под британскими знаменами. Готовность, с которой Уайтхолл принял предложение Колчака служить на Месопотамском фронте, может показаться доказательством заинтересованности Британии в адмирале. Это впечатление подтверждается посланием резидента военной разведки, корреспондента газеты «Дейли мейл», находившегося в Маньчжурии, капитану Стевени в июле 1918 года. Он сообщал, что телеграфом передал в свою газету интервью с Колчаком, «в котором последний заявил, будто британское Военное министерство первоначально приказало ему отправиться в Месопотамию, а впоследствии направило его в Сибирь. Заявление в значительной степени соответствует истине, но вы должны объяснить адмиралу, что крайне желательно хранить молчание относительно его связей с нами. Соответственно данная статья подвергнута цензуре». Если к столь недвусмысленным уликам прибавить тот факт, что двери, за которыми Колчак получил в свои руки власть, охранялись британскими солдатами, дело о соучастии Британии выглядит беспроигрышным.[8]

  Питер Флеминг
  •  

В канун нового 1918 года Колчак, остававшийся всё это время в Японии в ожидании ответа, получил ответ правительства Великобритании о принятии его на службу и предложение направиться на Месопотамский фронт (территория современного Ирака), куда путь лежал морем через Индийский океан (из-за нехватки в условиях войны пассажирских судов двигаться приходилось медленно, подолгу задерживаясь в промежуточных портах). В Сингапуре, куда адмирал прибыл в марте 1918 года, он получил извещение от английского Генерального штаба, что ввиду изменившихся обстоятельств надобность в его услугах отпала.[9]

  В.Г. Хандорин

Примечания[править]

  1. А.В. Колчак. Биография
  2. Занкевич [М.И.]. Обстоятельства, сопровождавшие выдачу адмирала Колчака революционному правительству в Иркутске // Белое дело. Летопись Белой борьбы. — Берлин: 1927. — С. 152.
  3. Допрос Колчака. — Ленинград: Государственное издательство, 1925.
  4. 4,0 4,1 4,2 4,3 4,4 4,5 4,6 4,7 "Милая, обожаемая моя Анна Васильевна..." / Т.В. Есина. — Традиция, Русский путь, Прогресс, 1996. — 576 с.
  5. 5,0 5,1 5,2 5,3 5,4 5,5 5,6 5,7 5,8 А. В. Ганин. «Адмирал Колчак: Я завел себе котенка, который… разделяет со мной ночное одиночество»
  6. Richard Pipes. Russia under the Bolshevik Regime. — 2007. — 608 с. — ISBN 978-0-679-76184-6
  7. Русский советский фольклор. Антология / Л. В. Домановский, Н. В. Новиков, Г. Г. Шаповалова. — Ленинград: 1967.
  8. 8,0 8,1 8,2 8,3 Флеминг Питер. Судьба адмирала Колчака. 1917—1920 / Пер. с англ. Л.А. Игоревского. — М.: Центрполиграф, 2006. — 272 с. — ISBN 5-9524-2530-5
  9. Хандорин В.Г. Мифы и факты о Верховном правителе России. — М.: Издательство М.Б. Смолина (ФИВ), 2019. — С. 60-61. — 200 с. — ISBN 978-5-91862-057-1

Ссылки[править]