Москва — Петушки

Материал из Викицитатника
Перейти к: навигация, поиск

«Москва — Петушки» — поэма в прозе Венедикта Ерофеева.

Цитаты[править]

  • Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел. Сколько раз уже (тысячу раз), напившись, или с похмелюги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец и как попало — и ни разу не видел Кремля.
  • И немедленно выпил…
  • Господь Бог заботится только о судьбе принцев, предоставляя о судьбе народов заботиться принцам. А ведь ты бригадир и, стало быть, «маленький принц».
  • Бог, умирая на кресте, заповедовал нам жалость, а зубоскальство он нам не заповедовал. Жалость и любовь к миру — едины.
  •  — … Максим Горький не только о бабах писал, он писал и о родине. Ты помнишь, что он писал?
    — … помню: «мы с бабушкой уходили всё дальше в лес …»
  • Подсчитай, сколько раз в году знаменитый ударник Алексей Стаханов ходил по малой нужде и сколько по большой, если у него триста двенадцать дней в году был запой?
  • Как известно, в Петушках нет пунктов А. Пунктов Ц тем более нет. Есть одни только пункты Б.
  • Ты едешь в Петушки? В город, где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее?
  • А с утра, еще до открытия магазинов, состоялся Пленум. Он был расширенным и октябрьским. Но поскольку все четыре наших Пленума были октябрьскими и расширенными, мы, чтобы не перепутать их, решили пронумеровать их: 1-й Пленум, 2-й Пленум, 3-й Пленум и 4-й Пленум…
  • О, самое бессильное и позорное время в жизни моего народа — время от рассвета до открытия магазинов!
  • Я бы согласился жить на земле вечно, если прежде мне показали бы уголок, где не всегда есть место подвигу…
  • Во всей земле, от самой Москвы и до самых Петушков, нет ничего такого, что было бы для меня слишком многим…
  • Пламенел закат, и лошади вздрагивали, и где то счастье, о котором пишут в газетах?
  • А кимвалы продолжали бряцать. А бубны гремели. И звезды падали на крыльцо сельсовета. И хохотала Суламифь.
  •  

— Эй, канцлер!
— Ну, чего?
— Говёный ты канцлер, вот чего!

  • Прения совершенно необходимы, но гораздо необходимее декреты.
  • …чем должна увенчатся всякая революция, то есть декреты?
  •  

— Летоисчисление, как думаешь, сменим или оставим как есть?
— Лучше оставим как есть. Как говорится, не трогай дерьмо, так оно и пахнуть не будет…
— Ты у меня ценный теоретик, Вадя, а это хорошо.

  • Они вонзили мне шило в самое горло…
  • И если я когда-нибудь умру — а я очень скоро умру, я знаю, — умру, так и не приняв этого мира, постигнув его вблизи и издали, снаружи и изнутри постигнув, но не приняв, — умру, и Он меня спросит: «Хорошо ли было тебе там? Плохо ли тебе было?» — я буду молчать, опущу глаза и буду молчать, и эта немота знакома всем, кто знает исход многодневного и тяжёлого похмелья. Ибо жизнь человеческая не есть ли минутное окосение души? и затмение души тоже. Мы все как бы пьяны, только каждый по-своему, один выпил больше, другой меньше. И на кого как действует: один смеётся в глаза этому миру, а другой плачет на груди этого мира. Одного уже вытошнило, и ему хорошо, а другого только ещё начинает тошнить.
  • Что это предвещает, знатоки истинной философии истории? Совершенно верно: в ближайший же аванс меня будут пиздить по законам добра и красоты…
  • … А бабушка моя, глухонемая, с печи мне говорит: «Вот видишь, как далеко зашла ты, Дашенька, в поисках своего „я“!»
  • «Да чем же она тебе не нравится, эта тьма? Тьма есть тьма, и с этим ничего не поделаешь. Тьма сменяется светом, а свет сменяется тьмой — таково мое мнение. Да если она тебе и не нравится — она от этого быть тьмой не перестанет. Значит, остается один выход: принять эту тьму. С извечными законами бытия нам, дуракам, не совладать. Зажав левую ноздрю, мы можем сморкнуться только правой ноздрей. Ведь правильно? Ну, так и нечего требовать света за окном, если за окном тьма…»
  • «А другие-то? Другие-то что: хуже тебя? Другие — ведь тоже едут и не спрашивают, почему так долго и почему так темно. Тихонько едут и в окошко смотрят… Почему ты должен ехать быстрее, чем они? Смешно тебя слушать, веня, смешно и противно…»
  • Да и зачем тебе ум, если у тебя есть совесть и сверх того еще и вкус? Совесть и вкус — это уж так много, что мозги становятся прямо излишними.
  • Когда я услышал, одновременно, сразу два полярных упрека: и в скучности, и в легкомыслии. Потому что если человек умен и скучен, он не опустится до легкомыслия. А если он легкомыслен да умен — он скучным быть себе не позволит.
  • Нет, вот уж теперь — жить и жить! А жить совсем не скучно! Скучно было жить только Николаю Гоголю и царю Соломону. Если уж мы прожили тридцать лет, надо попробовать прожить еще тридцать, да, да. «Человек смертен» — таково мое мнение. Но уж если мы родились, ничего не поделаешь — надо немножко пожить… «Жизнь прекрасна» — таково мое мнение.
  • Что может быть благороднее, например, чем экспериментировать на самом себе?
  • Да. Больше пейте, меньше закусывайте. Это лучшее средство от самомнения и поверхностного атеизма.
  • Человек не должен быть одинок — таково моё мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он всё-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: «Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (потому что остаток только что допил, ха-ха!). А вы — отдайте мне себя, и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?»
  • Вот! Человек уединяется, чтобы поплакать. Но изначально он не одинок. Когда человек плачет, он просто не хочет, чтобы кто-нибудь был сопричастен его слезам. И правильно делает, ибо есть ли что на свете выше безутешности?..
  • И вот — я торжественно объявляю: до конца моих дней я не предприму ничего, чтобы повторить мой печальный опыт возвышения. Я остаюсь внизу и снизу плюю на всю вашу общественную лестницу. Да. На каждую ступеньку лестницы - по плевку. Чтоб по ней подыматься, надо быть жидовскою мордою без страха и упрёка, надо быть пидорасом, выкованным из чистой стали с головы до пят. А я — не такой.