Николай Николаевич Асеев

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску
Николай Асеев

Николай Николаевич Асе́ев (настоящая фамилия — Штальба́ум; 28 июня (10 июля) 1889 — 16 июля 1963) — русский советский поэт, сценарист, деятель русского футуризма.

Цитаты[править]

  •  

<Обэриуты> не замечали, что все их усилия, все их попытки обречены на бесплодие именно потому, что пародированность, которая искренне принималась ими за новаторство, могла лишь сосуществовать с архаическими элементами стиха. Они не учли, что издёвка и перекривление традиций возможны лишь в том случае, когда эта традиция сильна. <…> Таким именно образом у Заболоцкого, например, издевательство над этой традицией обернулось в издевательство над действительностью; идиотизм синтаксического штампа превратился в идиотизм содержания.

  — речь на поэтической дискуссии Всероссийского Союза советских писателей, 16 декабря 1931
  •  

Городок был совсем крохотный — всего в три тысячи жителей, в огромном большинстве мещан и ремесленников. В иной крупной деревне народу больше. Да и жили-то в этом городишке как-то по-деревенски: домишки соломой крытые, бревенчатые, на задах огороды; по немощёным улицам утром и вечером пыль столбом от бредущих стад на недальний луг; размерная походка женщин с полными ведрами студеной воды на коромыслах. «Можно, тётенька, напиться?» И тетенька останавливается, наклоняя коромысло.
Город жил коноплёй. Густые заросли чёрно-зелёных мохнатых метёлок на длинных ломких стеблях окружали город, как море. На выгоне располагались со своим нехитрым снаряжением свивальщики веревок; за воротами домов побогаче видны были бунты пеньки; орды трепачей, нанятых задешево бродячих людей, сплошь в пыли и кострике, расправляли, счесывали, трепали пеньку. Над городом стоял густой жирный запах конопляного масла — это шумела маслобойка, вращая решетчатое колесо. Казалось, что конопляным маслом смазаны и стриженные в кружок головы, и широкие расчесанные бороды степенных отцов города — почтенных старообрядцев, у которых на воротах домов блестел медный осьмиконечный крест. Город жил истовой, установленной жизнью.
Малый город, а старинный. Имя ему было Льгов;.. <…> Любили <…> игры. Например, поход в конопли, которые представлялись нам заколдованным лесом, где живут чудовища…

  — «Путь в поэзию», 1957—1962

Стихи[править]

Белые бивни 
  бьют 
  в ют. 
В шумную пену 
  бушприт 
  врыт. 
Вы говорите: 
  шторм — 
  вздор? 
Некогда длить 
  спор! <…> 


Будет Вестминстер 
  в пыль разбит 
золотом, вставшим 
  со дна пучин. 
Станет луною 
  сверкать гладь. 
Золотом будет 
  звенеть стих. 
Это тяжёлая 
  дней кладь 
гордых потомков 
  потопит твоих. 
— «Чёрный принц», 1923

  •  

Мне даже подумать страх,
Что, к ветру речей строга,
Ты видишь во мне врага. <…>
Что там, где и надо б желчь, —
Стихов твоих сот тяжел.
За страшную жизнь твою,
За жизнь в ледяном краю,
Где смешаны блеск и мрак,
Не враг я тебе, не враг. — продекламировал в разговоре с ней[1]

  — «А. А. Ахматовой», 1924

  •  

Я лирик
по складу своей души,
По самой строчечной сути.

  — «Свердловская буря», 1925

Раненым медведем 
  мороз дерёт. <…> 
Белыми копытами 
  лёд колотя, 
тени по Литейному — 
  дальше летят. <…> 
Глухие гитары, 
  высокая речь… 
Кого им бояться 
  и что им беречь? 
В них страсть закипает, 
  как в пене стакан: 
впервые читаются 
  строфы «Цыган»… 
Тени по Литейному 
  летят назад. 
Брови из-под кивера 
  дворцам грозят. 
Кончена беседа. 
  Гони коней! 
Утро вечера — 
  мудреней. 
Что ж это, 
  что ж это, 
  что ж это за песнь?! 
Голову 
  на руки белые 
  свесь. 
Тихие гитары, 
  стыньте, дрожа: 
синие гусары 
  под снегом лежат! 
— «Cиние гусары», 1926

… нам, 
  весенним людишкам, 
под гром и грохот 
  летучих лучей 
скатиться 
  по лёгким 
  сквозным ледышкам 
в весенний 
  пенный, 
  льюнный ручей. 
Ударил в сердце 
  горячий гром бы, 
и радостью 
  новых, 
  свежих времён, 
вертушкой 
  горячей солнечной бомбы 
конец зимы 
  чтоб был заклеймён! 
— «Конец зиме», 1926-1927

Мы живём 
  ещё очень рано, 
на самой 
  полоске зари, 
что горит нам 
  из-за бурьяна, 
нашу жизнь 
  и даль 
  озарив. 
Мы живём 
  ещё очень плохо, 
ещё 
  волчьи 
  зло и хитро, 
до последнего 
  щерясь 
  вздоха 
под ударами 
  всех ветров. 
Но не скроют 
  и не потушат, 
утопив 
  в клевете и лжи, 
расползающиеся 
  тучи 
наше солнце, 
  движенье, 
  жизнь. 
— «Мы живём…», 1928

  •  

Как звездочёт
наблюдает планету
за миллионы миль, —
я изучаю действительность эту,
в вечность плывущую быль. <…>

Весеннее человечество!
В подъём подымайся скорей,
очищенное от нечисти
угрюмых концлагерей;
от сумрачного палачества,
из рук у злобы тупой,
отбитое навек и начисто, —
раскройся душой и пой.
Пой песню окрепнувшей юности
на высветленном пути,
куда тебе силу
свою нести, —
как листьями шелести.
Пой песню победного племени
о славе старых знамен,
о светом пронзённой
темени
назад отступивших времён.
Чтоб в рощах
дороги асфальтовые
кружились
из края в край,
чтоб, дрожью весенней
прохватывая,
в зрачках отражался
май!

  — «Весеннее человечество», 1941-1946

  •  

Из четырёх времён в году
весна милей и ярче всех:
с полей последний сходит снег,
и почки пучатся в саду;
она не терпит зимних бурь,
она людей зовёт к труду
и, как зима бровей ни хмурь, —
выводит на небо звезду.

Из четырёх времён в году
лето светлей и жарче всех:
оно дает созреть плоду
и рассыпает свет и смех; <…>

Из четырёх времён в году
осень ясней и тише всех:
не слышно птиц, и на виду
последний вызревший орех; <…>

Из четырёх времён в году
зима свежей и крепче всех:
она пруды кует в слюду
и заячий меняет мех…

  — «Четыре времени года», 1950

  •  

Снег и снег, и ель в снегу —
в белых пачках — балериной,
снег зажёгся на лугу
ювелирною витриной.

Иней мечет жемчуга,
ветка вверх взметнется тенью,
и осыплются снега
театральным привиденьем.

Белый прах провьет столбом,
чтоб развеяться бесшумно,
в небе еле голубом
всё безмолвно и бездумно…

  — «Зима», 1953

  •  

Задумавшиеся деревья,
задористые лучи,
в оврагах — ревущие ревмя
всклокоченные ручьи.

На ветра скрещенных саблях
сложил свою голову снег,
и свищет отходную зяблик
зиме уходящей вослед.

  — «Февраль», 1953

  •  

Открой скорей ресницы,
не в зимнем беспамятном сне:
звенят, звенят синицы
повторную славу весне.

  — «Март», 1953

  •  

Что выделывают птицы!
Сотни радостных рулад,
эхо по лесу катится,
ели ухом шевелят…

  — «Июнь», 1953

  •  

Перенюханы все цветы,
пересмотрены все звезды;
мне всех гор пламенели хребты,
всех зверей тяжелела поступь!

В мире было что посмотреть,
что приметить и что послушать:
ввысь стволов уходящая медь,
отдаленные крики петушьи;

Дым меж веток висел слоист
синеватою пеленою;
вверх ладонью кленовый лист
как литой блестел под луною;..

  — «Сентябрь», 1953

  •  

Хорошо, что были вы живы,
громкозвучный, смелый, большой;
никогда не бывали лживы,
никогда не кривили душой.

С вами весело было смеяться,
с вами неба — синей синева;
с вами нечего было бояться
отставать или унывать.

  «Маяковскому», 1953

  •  

Люди! Бедные, бедные люди!
Как вам скучно жить без стихов,
без иллюзий и без прелюдий,
в мире счётных машин и станков!

Без зеленой травы колыханья,
без сверканья тысяч цветов,
без блаженного благоуханья
их открытых младенчески ртов!

О, раскройте глаза свои шире,
нараспашку вниманье и слух, —
это ж самое дивное в мире,
чем вас жизнь одаряет вокруг!

  — «Ромео и Джульетта», 1955

Вам хотелось бы знать 
  тайну Эдвина Друда
Это Диккенса 
  самый последний роман. 
Он его не окончил. 
  Осыпалась груда, 
и молочной стеной 
  опустился туман. 
Вы мне станете петь 
  про нелепость, 
  про дикость 
всяких тайн, 
  от которых и пепел остыл. 
А ко мне приходил 
  в сновидениях Диккенс 
и конец, 
  унесённый с собою, 
  открыл. <…> 
Эту тайну 
  я только пред теми открою, 
наклонившись над ухом, 
  тому прошепчу, 
кто докажет 
  всей страстью своею, 
  всей кровью,  
что фантазия наша 
  ему по плечу. 
— «Тайна Эдвина Друда», 1958

  •  

Зверинец яростных людей!
Пустыня раскаленная!
Читатель, в ужасе седей:
вот правда не салонная.

  — «Зверинец яростных людей», 1960

  •  

В конце концов всё дело в том,
что мы — как все до нас — умрём…
Тим-там, тим-том!

Матрос пьёт ром, больной пьёт бром,
но каждый думает о том;
ведь вот ведь дело в чём!

Один умрёт, построив дом,
другой — в чужом углу сыром… <…>

Один был прям, другой был хром,
красавец — тот, а этот — гном; <…>

Один имел прекрасный слог,
другой двух слов связать не мог,
в грамматике был плох.

Один умолк под общий плач,
другого доконал палач:
уж очень был горяч.

А любопытно, чёрт возьми,
что будет после нас с людьми,
что станется потом? <…>

Открыть бы хоть один бы глаз,
взглянуть бы хоть единый раз:
что будет после нас?!

Но это знать — напрасный труд,
пустого любопытства зуд;
ведь вот ведь дело в чём!

Все семь всемирных мудрецов
не скажут, что в конце концов…

  — «В конце концов» (На мотив Р. Бёрнса), 1956-1961

Маяковский <…> 
сказал бы: 
  «Детка, 
я 
  работаю 
  на ходу!» 
И, 
  услышанный всем народом, 
в громогласье 
  своих стихов, — 
гулливеровским 
  пешеходом 
он ушел бы 
  за грань веков! 
— «Бессонные стихи», 1962

  •  

Уголь приближается к алмазу
не одну, а много сотен лет;
так народом медленно, не сразу
выдаётся на-гора поэт.

Всё же, как он в недрах вызревает?
Как там происходит этот рост?
Как в себя он под землёй вбирает
молчаливое мерцанье звёзд? <…>

Скажешь, уголь? Нет, уже не уголь:
сжатый прессом тысячи веков,
он вместил и черный пламень юга,
и слепую искристость снегов.

Не бывать искусственным талантам,
стоящим дешевые гроши,
вровень с настоящим бриллиантом,
режущим простую гладь души.

  — «Алмазы», 1962

Об Асееве[править]

  •  

Не слышит,
но не сдаётся.
Не пишет,
но издаётся.[2]

  — анонимная эпиграмма
  •  

… это — замечательный лирик и поэт по преимуществу, с прирождённой слагательской страстью к выдумке и крылатому, закруглённому выражению, так безупречны и не имеют себе равных «Русская сказка», «Огонь», стихи о детях и беспризорных[3] и всё то, что наравне со всеми, и в этом отношении без соперников, с такой душевной прозрачностью, глубиной и естественностью писал Асеев на революционные, историко-гражданские и общечеловеческие темы.[4]

  Борис Пастернак, «Другу, замечательному товарищу», 1939
  •  

Нас смущала искусственность его поэзии, холодок «мастерства», который, уничтожая поэта, делал его «специалистом», выполняющим «социальный заказ». Этот асеевский термин в большом ходу был в те годы. <…>
Но в начале двадцатых годов это был популярный, любимый Москвой поэт, от которого ждали стихов больше даже, чем от Маяковского. От Маяковского ждали шума, скандала, хорошей остроты, веселого спора-зрелища. Асеев казался нам больше поэтом, чем Маяковский,..

  Варлам Шаламов, «Двадцатые годы», 1962

О произведениях[править]

  •  

В ритмике «Чёрного принца» Асеева были скрыты все будущие «находки» «тактовика» Сельвинского.
«Чёрный принц» читался всюду. Это было ритменное открытие, новость.

  — Варлам Шаламов, «Двадцатые годы»
  •  

«Синие гусары» были эстетической уступкой, лирическим отступлением на главном направлении лефовского стиха. Это едва ли не единственное стихотворение Асеева, где он использует тактовик — чужой размер, оружие конструктивистов, которым лефовцы не пользовались. Сам по себе весёлый ритм «Синих гусар» барабанил о лефовском провале и свидетельствовал о распаде «Нового Лефа».

  — Варлам Шаламов, «Асеев», 1970-е
  •  

Удивляются — почему [гусары] синие? По цвету мундира? Не в этом дело, не в исторических реалиях: синева здесь не столько цветовой, сколько эмоциональный тон, окрашивающий обычную для Асеева сказку или легенду. В этот раз — о декабристах.

  — Игорь Шайтанов, «Благополучный Асеев?..»

Статьи о произведениях[править]

Примечания[править]

  1. И. Шайтанов. Благополучный Асеев?.. // Н. Н. Асеев. Стихотворения и поэмы. — М.: Художественная литература, 1990.
  2. Эпиграмма. Антология Сатиры и Юмора России ХХ века. Т. 41. — М.: Эксмо, 2005. — С. 333. — Тираж: 8000 экз.
  3. Видимо, имеет в виду стихотворение «За синие дали» из сб. «Оранжевый свет» (прим. И. Шайтанова, «Благополучный Асеев?..»).
  4. Литературная газета. — 1939, 26 февраля.