Одесские рассказы

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

«Одесские рассказы» — цикл из 8 рассказов Исаака Бабеля про воров, написанных в 1921—1937 годах. По их мотивам он написал сценарий фильма «Беня Крик» (1926) и пьесу «Закат» (1928).

Цитаты[править]

  •  

Старухи купали в корытах жирных младенцев, они шлёпали внуков по сияющим ягодицам и заворачивали их в поношенные свои юбки.

  — «Отец», 1924
  •  

Кончив подшивку кружев, она заплакала тонким голосом, непохожим на её голос, и сказала сквозь слёзы непоколебимому Грачу:
— Каждая девушка, — сказала она ему, — имеет свой интерес в жизни, и только одна я живу как ночной сторож при чужом складе. Или сделайте со мной что-нибудь, папаша, или я делаю конец моей жизни…

  — там же
  •  

— Люди и хозяева! — сказал Мендель Крик чуть слышно <…>. — Вот смотрите на мою кровь, которая заносит на меня руку.
И, соскочив с биндюга, старик кинулся к Бене и размозжил ему кулаком переносье. Тут подоспел Лёвка и сделал что мог. Он перетасовал лицо своему отцу, как новую колоду. Но старик был сшит из чёртовой кожи, и петли этой кожи были замётаны чугуном. Старик вывернул Лёвке руки и кинул на землю рядом с братом. Он сел Лёвке на грудь, и женщины закрыли глаза, чтобы не видеть выломанных зубов старика и лица, залитого кровью. И в это мгновение жители неописуемой Молдавы услышали быстрые шаги Двойры и её голос.
— За Лёвку, — сказала она, — за Бенчика, за меня, Двойру, и за всех людей, — и провалила папаше голову друшляком. <…>
Папаша Крик лежал бородою кверху. <…>
— Крышка, — сказал Хаим Дронг, но кузнечный мастер Иван Пятирубель помахал указательным пальцем перед самым его носом.
— Трое на одного, — сказал Пятирубель, — позор для всей Молдавы, но ещё не вечер[1]. Не видел я ещё того хлопца, который кончит старого Крика…
— Уже вечер, — прервал его Арье-Лейб, <…> — уже вечер, Иван Пятирубель. Не говори «нет», русский человек, когда жизнь шумит тебе «да».

  — «Закат», 1924 или 1925 [1964]
  •  

— … еврей, отходивший всю свою жизнь голый, и босой, и замазанный, как ссыльно-поселенец с острова Сахалина… И теперь, когда он, благодаря бога, вошёл в свои пожилые годы, надо сделать конец этой бессрочной каторге…

  — там же
  •  

Фроим Грач <…> играл со своим внуком Аркадием. Мальчик этот три года назад выпал из могучей утробы дочери его Баськи. Дед протянул Аркадию палец, тот охватил его, повис и стал качаться на нём, как на перекладине.

  — «Фроим Грач», 1930-е [1963]

Король (1921)[править]

  •  

— Там, где есть государь император, там нет короля.

  •  

— Глупая старость жалка не менее, чем трусливая юность.

  •  

Подкладка тяжёлого кошелька сшита из слёз.

  •  

Обряд дарения подходил к концу, шамесы осипли и контрабас не ладил со скрипкой. Над двориком протянулся внезапно легкий запах гари. <…>
Шестидесятилетняя Манька, родоначальница слободских бандитов, вложив два пальца в рот, свистнула так пронзительно, что её соседи покачнулись.
— Маня, вы не на работе, — заметил ей Беня, — холоднокровней, Маня…

Справедливость в скобках (1921)[править]

  •  

Не надо уводить рассказ в боковые улицы. Не надо этого делать даже и в том случае, когда на боковых улицах цветёт акация и поспевает каштан.

  •  

Я стал маклером. Сделавшись одесским маклером — я покрылся зеленью и пустил побеги. Обремененный побегами — я почувствовал себя несчастным. В чем причина? Причина в конкуренции. Иначе я бы на эту справедливость даже не высморкался. В моих руках не спрятано ремесла. Передо мной стоит воздух. Он блестит, как море под солнцем, красивый и пустой воздух. Побеги хотят кушать. У меня их семь, и моя жена восьмой побег. Я не высморкался на справедливость. Нет. Справедливость высморкалась на меня. Нет. Справедливость высморкалась на меня. В чём причина? Причина в конкуренции.

  •  

Я почистил моё тело платяной щёткой и переслал его Бене. Король сделал вид, что не заметил моего тела. Тогда я кашлянул и сказал:
— Так и так, Беня.

  •  

Король говорит мало, и он говорит вежливо. Это пугает людей так сильно, что они никогда его не переспрашивают. Я пошёл со двора, пустился идти по Госпитальной, завернул на Стеновую, потом остановился, чтобы рассмотреть Бенины слова. Я попробовал их на ощупь и на вес, я подержал их между моими передними зубами и увидел, что это совсем не те слова, которые мне нужны. <…>
— По всей вероятности, — сказал король, <…> — зайду, или, по всей вероятности, не зайду? Между да и нет лежат пять тысяч комиссионных. Не считая двух коров, которых я держу для своей надобности, у меня девять ртов, готовых есть.

  •  

Продолжая плакать, он топтал меня ногами. Моя супруга, видя, что я сильно волнуюсь, закричала.

Как это делалось в Одессе (1923)[править]

  •  

— Забудьте на время, что на носу у вас очки, а в душе осень. Перестаньте скандалить за вашим письменным столом и заикаться на людях. Представьте себе на мгновенье, что вы скандалите на площадях и заикаетесь на бумаге. Вы тигр, вы лев, вы кошка. Вы можете переночевать с русской женщиной, и русская женщина останется вами довольна. Вам двадцать пять лет. Если бы к небу и к земле были приделаны кольца, вы схватили бы эти кольца и притянули бы небо к земле. А папаша у вас биндюжник Мендель Крик. Об чём думает такой папаша? Он думает об выпить хорошую стопку водки, об дать кому-нибудь по морде, об своих конях — и ничего больше. Вы хотите жить, а он заставляет вас умирать двадцать раз на день. Что сделали бы вы на месте Бени Крика? Вы ничего бы не сделали. А он сделал. Поэтому он Король, а вы держите фигу в кармане.

  •  

— Возьми меня. Я хочу прибиться к твоему берегу. Тот берег, к которому я прибьюсь, будет в выигрыше.
Грач спросил его:
— Кто ты, откуда ты идёшь и чем ты дышишь?
— Попробуй меня, Фроим, — ответил Беня, — и перестанем размазывать белую кашу по чистому столу. <…>
— Беня говорит мало, но он говорит смачно. Он говорит мало, но хочется, чтобы он сказал ещё что-нибудь.

  •  

Нужны ли тут слова? Был человек и нет человека. Жил себе невинный холостяк, как птица на ветке, — и вот он погиб через глупость. Пришёл еврей, похожий на матроса, и выстрелил не в какую нибудь бутылку с сюрпризом, а в живого человека. Нужны ли тут слова?

  •  

— Где начинается полиция, — вопил он, — и где кончается Беня?
— Полиция кончается там, где начинается Беня, — отвечали резонные люди…

  •  

— Теперь скажите мне вы, молодой господин, режущий купоны на чужих акциях, как поступили бы вы на месте Бени Крика? Вы не знаете, как поступить. А он знал. Поэтому он Король, а мы с вами сидим на стене второго еврейского кладбища и отгораживаемся от солнца ладонями.

  •  

— … бандит, чтоб земля тебя выбросила! Хорошую моду себе взял — убивать живых людей…

  •  

— Но разве со стороны бога не было ошибкой поселить евреев в России, чтобы они мучались, как в аду? И чем было бы плохо, если бы евреи жили в Швейцарии, где их окружали бы первоклассные озёра, гористый воздух и сплошные французы? Ошибаются все, даже бог. Слушайте меня ушами…

  •  

— Кладите себе в уши мои слова.

  •  

На них были <…> новые сапоги, которые скрипели, как поросята в мешке.

  •  

— Есть люди, умеющие пить водку, и есть люди, не умеющие пить водку, но всё же пьющие её. И вот первые получают удовольствие от горя и от радости, а вторые страдают за всех тех, кто пьёт водку, не умея пить её.

Любка Казак (1924)[править]

  •  

— Почтение вам, мадам Шнейвейс, и добрый день. Вот вы уехали <…> по делам и набросили мне на руки голодного ребенка…
— Цыть, мурло, — ответила Любка старику и слезла с седла, — кто это разевает там рот в моем окне?

  •  

Давидка <…> пускал блаженные слюни.

  •  

Она увидела <…> луну, ломившуюся к ней в окно. Луна прыгала в чёрных тучах, как заблудившийся телёнок.

Конец богадельни (1932)[править]

  •  

Бройдин пообещал, но ничего не сделал. В погребке Залмана Криворучки на его голову и на головы членов союза коммунальников сыпались талмудические проклятия. Старики закляли мозг в костях Бройдина и членов союза, свежее семя в утробе их жен и пожелали каждому из них особый вид паралича и язвы.

  •  

Старик из Одессы может есть всякую похлёбку, из чего бы она ни была сварена, если только в неё положены лавровый лист, чеснок и перец.

О цикле[править]

  •  

… «Одесские рассказы», безусловно, явились отзвуком желания отойти от советской действительности, противопоставить трудовым строительным будням полумифический, красочный мир одесских бандитов, романтическое изображение которых невольно звало советскую молодёжь к подражанию…[2]обобщение отрицательной критики

  — Исаак Бабель, протокол первого зафиксированного допроса в НКВД, 29-31 мая 1939
  •  

Бандитский пафос и пёстрое бандитское барахло так нужно Бабелю, как оправдание своего стиля. <…>
И в [Молдаванке] Бабель иностранец. <…>
Бабель прикидывается иностранцем, потому что этот приём, как и ирония, облегчал письмо. На пафос без иронии не решается даже Бабель.
Бабель пишет, утаивая музыку при описании танца и в то же время давая вещь в высоком регистре. Вероятно, из эпоса он заимствовал приём ответов с повторением вопроса.

  Виктор Шкловский, «Бабель. Критический романс», 1924
  •  

В «Одесских рассказах» горестная и пёстрая романтика блатного мира отрицает устойчивость мира порядочных людей.
Бабель не боялся того, что мир пёстр и красив; у него никогда не жухли краски. Он видел мир, освещённый войной и пожарами, встречая его бег спокойной и молчаливой храбростью.[3]

  — Виктор Шкловский, «О Бабеле»
  •  

В передаче Бабеля на фоне утрированного часто до пародии литературного приподнято-романтического языка великолепно ощущаются: <…> одесский полублатной жаргон налётчиков-евреев; речь талмудистов западного края; переработанная мещанским бытом города крестьянская речь с искажёнными отражениями языка церковной поэзии, бульварно-трактирного говора и обыденного интеллигентского жаргона…[4][5]

  Георгий Горбачёв, «О творчестве Бабеля и по поводу него»
  •  

Всё у [Бабеля] небывало, неимоверно, неописуемо, невероятно, как невероятна вся карьера Бени Крика, как невероятен язык Бени, настолько художественно-очаровательный, что его нельзя услышать в действительной жизни. Приподнятая патетика языка, жажда необычайного, пряная красочность описаний, постоянные преувеличения выдают, разумеется, основную черту мировосприятия Бабеля. Это — романтика.
«Одесские рассказы» — не кажутся «Одесскими сказками», только потому, что сделаны писателем, обладающим магической силой очарования.

  Вячеслав Полонский, «Критические заметки о Бабеле», 1926
  •  

Всё-таки основное в «Одесских рассказах» — это светлый фон, эпическая полнокровность, которая кажется особенно удивительной, когда мы вспоминаем, что, в сущности, Бабель здесь взял почти ту же самую среду, что и Юшкевич. Еврейскому быту — бескрасочному, сухому, абстрактному двойной абстрактностью — города и гетто — Бабель сумел придать эпическую полноту и пышность. <…> Он первый выходит за пределы еврейского анекдота.[6]

  А. Лежнев, «И. Бабель»
  •  

Тематическая и стилистическая фрагментарность рассказов искупалась и объединялась в самой же стихии языка. Калейдоскоп стилистических кусочков складывался в узор, в единый рисунок, организовавший контрасты элементов. Самая мозаичность, сливая эти элементы в некий стилистический сплав, оказывалась фикцией и способствовала созданию нового и вполне замкнутого стилистического облика вещи. Получал ли этот сплав подкрепление в виде рассказчика, носителя сказа, имеющего определённую языковую характеристику, или же в роли такого рассказчика выступал автор, — всё равно, какое-то лицо, какой-то речевой склад неизбежно являлся обоснованием и центром, к которому относились все элементы якобы разрозненного состава рассказа.[7]

  Григорий Гуковский, «Закат»
  •  

Чтобы лучше узнать жизнь Молдаванки, Бабель решил поселиться там на некоторое время <…>.
Рассказ «Король» был написан сжато и точно. Он бил в лицо свежестью, подобно воде, насыщенной углекислотой. <…>
В рассказе всё было непривычно для нас. Не только люди и мотивы их поступков, но и неожиданные положения, неведомый быт, энергичный и живописный диалог. В этом рассказе существовала жизнь, ничем не отличавшаяся от гротеска. В каждой мелочи был заметен пронзительный глаз писателя. И вдруг, как неожиданный удар солнца в окно, в текст вторгался какой-нибудь изысканный отрывок или напев фразы, похожей на перевод с французского, — напев размеренный и пышный.
Это было ново, необыкновенно. В этой прозе звучал голос человека, пропыленного в походах Конной армии и вместе с тем владевшего всеми богатствами прошлой культуры…

  Константин Паустовский, «Мопассанов я вам гарантирую»
  •  

Условный, лукаво-иронический, романтически стилизованный мир «Одесских рассказов» — прихотливая, весёлая и странная мечта слабости о силе, мечта тоскливого, крохоборочного существования о яркой, праздничной, нерасчётливой жизни. Мечта человека, социально и национально униженного, о справедливости <…>. Этот мир сказки внутренне замкнут, жёстко ограничен, как меловой круг в «Вие», — переступи его, и тебя схватит дьявольщина действительности.[8]

  Лев Лившиц, «От „Одесских рассказов» к „Закату“»
  •  

В этих рассказах столько юмора, столько тонких и точных наблюдений, что профессия главного героя отступает на второй план, нас подхватывает мощный поток освобождения человека от уродливых комплексов страха, затхлых привычек, убогой и лживой добропорядочности.[9]

  Фазиль Искандер, «Могучее веселье Бабеля», 1988
  •  

Одесса была для Бабеля символом раскрепощающего чувства жизни. <…>
Именно такое отношение к жизни Бабель хотел внушить человеку, пережившему революцию и вступившему в мир, полный новых и непредвиденных трудностей.[10]

  Галина Белая, «Трагедия Исаака Бабеля»
  •  

Можно ли сегодня представить себе русскую литературу ХХ века без бабелевского Бени Крика? Пожалуй, можно. Но это всё равно что из французской литературы изъять бессмертного Тартарена из Тараскона. <…>
В становлении Бабеля как художника его любовь к Мопассану сыграла весьма важную роль. <…> Но живописуя наш русский Марсель, любуясь яркими, сочными, солнечными его красками, Бабель далеко ушёл от Мопассана. Он создал свой художественный мир и свою поэтику, свой стиль. <…>
Не только подлость и цинизм новой власти открылись вдруг герою рассказа [«Фроим Грач»] Саше Боровому (<…> и читателям), не только холодная, будничная её жестокость <…>. Урок, преподанный молодому чекисту его старшим товарищем, помимо всего прочего, подтверждал неизбежность той судьбы, которую ротмистр Висковский <…> предрекал красному артиллеристу Яшке[11]: «Книги тебя заставят читать скучные, и песни, которым тебя станут обучать, тоже будут скучные…» — в отличие от Таратрена, Крик — бандитский главарь и убийца

  Бенедикт Сарнов, «Утаённый классик», 2000
  •  

… триумфальный успех немногочисленных рассказов <…>. Про Остапа Бендера написано в сто раз больше — два полновесных романа, <…> а ведь Беня Крик ничуть не уступает ему ни в яркости, ни в славе, ни в нарицательности. <…> одесскую прозу Бабеля читаешь с наслаждением, а конармейскую с ужасом, в обоих случаях отдавая должное таланту и новаторству повествователя. Не сказать даже, чтобы так уж различался стиль: тот же замечательный, счастливо найденный гибрид ветхозаветной мелодики, её скорбных повторов и постпозитивных притяжательных местоимений («сердце моё», «чудовищная грудь её») с французскими натуралистами, привыкшими называть своими именами то, о чём прежде говорить не позволялось. Возьмите любой достаточно радикальный фрагмент прозы Золя, <…> перепишите в библейском духе, с интонацией скорбного раввина, и будет вам чистый Бабель, не особенно даже скрывающий генезис своей прозы. <…> Все смертны, и у Бабеля попросту не бывает прозы, в которой бы не совокуплялись и не убивали, и над всем этим не горели бы, усмехаясь, крупные звёзды. <…> Однако <…> в Одессе всё это происходит как-то по-человечески. Тут все свои <…>. То есть можно как-то договориться. <…> Их объединяет Молдаванка, «щедрая наша мать». У них есть общая Одесса, <…> общая среда обитания — короче, <…> между ними нет главной вражды — антропологической. Все они принадлежат к единому народу, <…> к общему племени приморских жовиальных авантюристов.
<…> о самоуничтожении народа, который сам себе чужой, Бабель и написал свою главную книгу. Вторую книгу он написал для контраста, чтобы показать, как можно было бы жить. Но из России при всём желании не сделаешь одну большую Одессу — нету в ней столько моря и столько евреев, столько греков и столько солнца. Главное же — у её народа нет чувства принадлежности к единой и щедрой матери.

  Дмитрий Быков, «Очкарик и кентавры», 2006

Примечания[править]

  1. Фраза «ещё не вечер», восходящая к античности, была популяризована одноимённой песней В. Высоцкого, 1968. (Бабель // Словарь современных цитат (изд. 4-е, дополненное) / составитель К. В. Душенко. — М.: Эксмо, 2006.)
  2. Шенталинский В. Рабы свободы. В литературных архивах КГБ. — М.: Парус, 1995. — С. 26-82.
  3. Шкловский В. Б. Жили-были: Воспоминания. Мемуарные записи. Повести о времени. — М.: Советский писатель, 1966. — С. 461.
  4. Звезда. — 1925. — № 4.
  5. Е. Шкловский. Страсть и боль художника // И. Бабель. Избранное. — М.: АСТ, Олимп, 2001. — (Школа классики). — С. 13. — 4000 экз.
  6. Красная нива. — 1927. — № 8.
  7. И. Бабель. Статьи и материалы. — Л.: Academia, 1928. — С. 85. — (Мастера современной литературы. II).
  8. Памир. — 1974. — № 6.
  9. Воспоминания о Бабеле / Сост. А. Н. Пирожкова, Н. Н. Юргенева. — М.: Книжная палата, 1989. — С. 6.
  10. Исаак Бабель. Сочинения. В 2-х т. Том 1. — М.: Художественная литература, 1990. — С. 23. — 100000 экз.
  11. В пьесе Бабеля «Мария» (картина 4).