Владимир Сергеевич Соловьёв

Материал из Викицитатника
(перенаправлено с «Соловьёв, Владимир Сергеевич»)
Перейти к навигации Перейти к поиску
Владимир Сергеевич Соловьёв
V.Solovyov.jpg
Wikipedia-logo-v2.svg Статья в Википедии
Commons-logo.svg Медиафайлы на Викискладе

Влади́мир Серге́евич Соловьёв (16 января (28 января) 1853, Москва — 31 июля (12 августа) 1900, имение Узкое, Московский уезд, Московская губерния) — русский философ, богослов, поэт, публицист, литературный критик.

Цитаты[править]

  •  

Главное дело веры относительно Бога есть молитва, относительно ближнего милостыня, относительно собственной своей природы — воздержание, или пост.[1]

  •  

Имей в себе Бога.[2]

  •  

Относись ко всему по-Божьи.[2]

  •  

Смертная казнь есть убийство как таковое, абсолютное убийство, то есть принципиальное отрицание коренного нравственного отношения к человеку.[3]

  •  

Перед высшей Божьей правдой всякая своя самодельная правда есть ложь, а попытка навязать эту ложь другим есть преступление.[4]

  •  

Внутренний грех самообоготворения может быть искуплен только внутренним, нравственным подвигом самоотречения.[4]

  •  

Обладание истиной не может составлять привилегии народа так же, как оно не может быть привилегией отдельной личности.

  •  

Благонамеренный
И грустный анекдот
Какие мерины
Пасут теперь народ.[5]

  — эпиграмма, январь 1885

Цитаты о Соловьёве[править]

  •  

Кому случалось хоть раз в жизни видеть покойного Владимира Сергеевича Соловьёва — тот навсегда сохранял о нём впечатление человека, совершенно непохожего на обыкновенных смертных. Уже в его наружности, в особенности в выражении его больших прекрасных глаз, поражало единственное в своём роде сочетание немощи и силы, физической беспомощности и духовной глубины.
Он был до такой степени близорук, что не видел того, что все видели. Прищурившись из-под густых бровей, он с трудом разглядывал близлежащие предметы. Зато, когда взор его устремлялся вдаль, он, казалось, проникал за доступную внешним чувствам поверхностность вещей и видел что-то запредельное, что для всех оставалось скрытым. Его глаза светились какими-то внутренними лучами и глядели прямо в душу. То был взгляд человека, которого внешняя сторона действительности сама по себе совершенно не интересует. <...>
Эксцентричность его наружности и манер многих смущала и отталкивала; о нём часто приходилось слышать, будто он «позёр». Люди, его мало знавшие, склонны были объяснять в нём «позой» всё им непонятное. И это тем более, что всё непонятное, и особенно в человеке, обладает свойством оскорблять тех, кто его не понимает. На самом деле, однако, те странности, которые в нём поражали, не только не были позой, но представляли собой совершенно естественное, более того — наивное выражение внутреннего настроения человека, для которого здешний мир не был ни истинным, ни подлинным.[6]

  Евгений Трубецкой, «Личность В. С. Соловьёва», 1911
  •  

Своему другу, доктору Петровскому, он говорил, что «обедать через день совершенно достаточно для человека и что потребность в каждодневном обеде есть не что иное, как дурная привычка».[6]

  — Евгений Трубецкой, там же
  •  

С беспомощностью в Соловьёве сочеталась безалаберность человека, совершенно неприспособленного к жизни. Бесприютный скиталец, он вечно странствовал и не имел определенного местопребывания. У него никогда не было определённых часов ни для еды, ни для сна, ни для занятий. Он делал из ночи день, а изо дня — ночь. Проведя вечер в кругу друзей, он иногда после ужина садился за занятия, писал целую ночь и ложился рано утром. Когда он оставался один, без заботливого попечения людей ему близких (что случалось с ним очень часто), он, не признавая завтраков и обедов, ел, и то не всегда, когда его вынуждал к тому голод, питаясь вегетарианской пищей. Но, если тут же заходил к нему приятель, он любил угощать его вином и сам пил, не справляясь о часах.[6]

  — Евгений Трубецкой, там же
  •  

Теологическая лексика Соловьева затемняет смысл его идей, хотя он сам старается расшифровать свой «эзопов язык». Ранее он объяснял смысл понятия «Вселенская церковь» как торжество общечеловеческого над националистическим. Таким образом, его Троица расшифровывается как идеологическое подчинение правительственной власти (власть государства = власти Сына) интересам общей Европы (Вселенская церковь = священству Отца) путем введения свободы мысли и слова (общественная свобода = действию Духа) в России. Европейское же единство необходимо во имя решения международных и социальных конфликтов ненасильственым путем ― идея, к которой только сейчас, спустя целое столетие, начинают приближаться некоторые, наиболее развитые в политическом плане, мировые державы. Соловьев предлагал совсем не абстрактные богословские рассуждения, а чрезвычайно смелый общественно значимый проект реформ в стране. Неудивительно, что в период контрреформ не было никакой надежды на публикацию сочинений философа. В данном случае даже эзопов язык, столь характерный для русской публицистики, не мог обмануть цензуру, как единственный раз в истории удалось это сделать Чаадаеву.[7]

  — Екатерина Цимбаева. «Русский католицизм» как общественно-философское течение XIX века, 1996

Примечания[править]

  1. Соловьёв В.С. Магомет. Его жизнь и религиозное учение. СПб., 1902 г., стр.42
  2. 2,0 2,1 Соловьёв В.С. Безусловное начало нравственности // Оправдание добра. Нравственная философия.
  3. Соловьёв В.С. О смертной казни. // Смертная казнь: за и против. Стр.178
  4. 4,0 4,1 Соловьёв В.С. Три речи в память Достоевского.
  5. Муза пламенной сатиры: Русская стихотворная сатира 1880-1910-х годов. — М.: Современник, 1990. — (Сельская б-ка Нечерноземья).
  6. 6,0 6,1 6,2 Трубецкой Е.Н. «Миросозерцание Вл.С. Соловьёва». Москва, Типография Товарищества Анатолия Ивановича Мамонтова, 1913 г.
  7. Цимбаева Е. «Русский католицизм» как общественно-философское течение XIX века. — М., 1996 г.