Эзопов язык

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску
Анжелика Кауффман, «Прекрасная Родопа и Эзоп»

Эзо́пов язык (по имени полулегендарного греческого баснописца Эзопа) — фразеологический оборот, который обзначает иносказание или тайнопись, образно опосредованный язык, изобилующий недомолвками и намеренно шифрующий основную мысль автора, который высказывает свои идеи не напрямую, а посредством намёков, аллегорий или образов. Подобно обходному манёвру, эзопов язык прибегает к целой системе «обманных средств», таких как аллегория, развёрнутая метафора, ирония, перифраз, аллюзия, маскируя главную мишень сатиры под животных, бытовые предметы и прочие басенные «персонажи». Как следствие, главная мысль скрывается под системой полупрозрачных контекстуальных псевдонимов. Уродливый раб Эзоп не мог в своих баснях прямо указывать на пороки господ, а потому заменял их образы животными с соответствующими характеристиками. В результате возник сам жанр басни или аполога.

В России традиция использования эзопова языка формировалась вместе с литературой с конца XVIII века, основной целью (так же, как и в случае Эзопа) было ускользнуть от всевидящего ока цензуры[1]. Систематически использовал этот приём сатирик Михаил Салтыков-Щедрин, а также его современник Николай Лесков. Превратившись в отдельную традицию, эзопов язык в сатире стал частью индивидуального стиля многих писателей и нередко применялся вне зоны цензурного давления.

В публицистике[править]

  •  

— Правда, что общество наше — лицемерно и посмеивается над основами «потихоньку», но разве лицемерие когда-либо и где бы то ни было представляло силу, достаточную для существования общества? Разве лицемерие — не гной, не язва, не гангрена? Вот этого-то «права лицемерить» литература и не признает за обществом. Она говорит ему: или держись крепко унаследованных принципов, или кайся! По-моему, такие обличения имеют скорее характер охранительный, нежели разрушительный, и ежели я и сам по временам сетую на современную русскую литературу, то отнюдь не за смелость и настойчивость ее обличений, а, напротив, за то, что она робка, неустойчива и совсем-совсем невлиятельна. Помилуй! один езоповский язык чего стоит! Подумай, ка́к это трудно, изнурительно, почти погано![2]

  Михаил Салтыков-Щедрин, «Круглый год», 1879
  •  

Атмосфера, царившая в то время в России среди интеллигентных слоев, была ему противна. Главной чертой его характера была глубокая искренность и прямодушие. Он не выносил обмана в какой бы то ни было форме. Отсутствие свободы слова в России, готовность подчиниться деспотизму, «эзоповский язык», к которому прибегали русские писатели, ― все это до крайности было противно его открытой натуре. Побывав в литературном кружке «Отечественных записок», он только мог укрепиться в своем презрении к литературным представителям и вожакам интеллигенции.

  князь Кропоткин, «Записки революционера», 1902
  •  

Традиционное сопротивление, противостояние чешского человека бюрократическим учреждениям проявляется в форме иронии и мистификации, дискредитирующих существующие институты и освященные символы, но таким образом, чтобы не быть уличенным. В качестве защитной реакции народ создает особый вид эзопова языка, который содержит на первый взгляд непроницаемые, ничего не говорящие, отрывочные сообщения. Внешне это выглядит наивной благонамеренностью, но внутри и по сути дела таит ироническую ухмылку. <...>
Гашек, пражский Тиль Уленшпигель, обнаруживает редкостное знание этой области чешской действительности и открывает в ней поэтику, которая позволяет соединить резко карикатурные наблюдения с непосредственным весельем. В обстановке кафешантанов, кабаре, певческих кружков, среди богемных собутыльников он развивает особый вид рассказа, трактирную импровизацию и байку. Он извлекает из пучины забвения выразительные средства языка и оттачивает метафорические свойства куплета, слэнга, народного анекдота.

  Радко Пытлик, «Швейк завоёвывает мир», 1983
  •  

Хотя у нас в Киеве не было наших кандидатов в члены Госдумы, но агитационно-пропагандистскую кампанию против черносотенного и буржуазного кандидата мы вели напряженно и энергично, и в этом отношении нам серьезно помогали эти клубы. В самой легальной работе этих клубов, в особенности лекционной, мы пропагандировали свои идеи, используя вовсю так называемый «эзоповский язык», то есть замаскированный, иносказательный способ изложения своих мыслей (чем, по преданию, пользовался древнегреческий баснописец Эзоп). Такие лекции иногда переходили к вопросникам, от вопросников к спорам, в том числе, например, по такому вопросу, как национальный вопрос, который, как я уже выше отмечал, в Киеве носил особенно острый характер ввиду многонациональности его населения.[3]

  Лазарь Каганович, «Памятные записки», 1991
  •  

Пришла пора изменить взаимоотношения со зрителем. В прежние годы мы говорили с ним на эзоповом языке — иначе было нельзя. Не все были борцами, как Андрей Сахаров, но, тем менее, были инакомыслящими. Наши зрители приходили в театр, чтобы в подтексте найти ответ на мучивший вопрос. Многие понимали: так, как мы живем, жить нельзя. А сегодня со сцены говорят такое, что уши вянут[4].

  Олег Янковский, «Я верю», 1992
  •  

Так или иначе, «Оглянись во гневе» ― пьеса, бунтовавшая против устоев, пусть даже против их устоев, не увидела и не могла увидеть света современниковской рампы в конце 50-х годов. Тут все совпало: и неподготовленность самого театра к подобной драматургии, и запрет столь резкого, хотя довольно-таки неопределенного, если не бессмысленного протеста, на который был способен Джимми Портер. Тем более что играть-то героев Осборна предстояло бы молодым советским ребятам, так что… в общем, понять начальство нетрудно. Эзопов язык был внятен залу, истосковавшемуся по хотя бы самой что ни на есть гомеопатической дозе правды, но тем более он был ясен тем, кто был призван охранять порядок в зале.[5]

  Михаил Козаков, «Актерская книга», 1995
  •  

Теологическая лексика Соловьева затемняет смысл его идей, хотя он сам старается расшифровать свой «эзопов язык». Ранее он объяснял смысл понятия «Вселенская церковь» как торжество общечеловеческого над националистическим. Таким образом, его Троица расшифровывается как идеологическое подчинение правительственной власти (власть государства = власти Сына) интересам общей Европы (Вселенская церковь = священству Отца) путем введения свободы мысли и слова (общественная свобода = действию Духа) в России. Европейское же единство необходимо во имя решения международных и социальных конфликтов ненасильственым путем ― идея, к которой только сейчас, спустя целое столетие, начинают приближаться некоторые, наиболее развитые в политическом плане, мировые державы. Соловьев предлагал совсем не абстрактные богословские рассуждения, а чрезвычайно смелый общественно значимый проект реформ в стране. Неудивительно, что в период контрреформ не было никакой надежды на публикацию сочинений философа. В данном случае даже эзопов язык, столь характерный для русской публицистики, не мог обмануть цензуру, как единственный раз в истории удалось это сделать Чаадаеву.[6]

  — Екатерина Цимбаева. «Русский католицизм» как общественно-философское течение XIX века, 1996
  •  

Где такие картины, как «Коммунист» или «Белое солнце пустыни»? В тоталитарном государстве хотя бы эзопов язык совершенствовался, а сейчас что совершенствуется? Мы абсолютно теряем национальные корни, люди делают слепо подражательные картины. Нам никогда не угнаться за тем же Голливудом в определенных вещах.[7]

  Александр Розенбаум, «Бультерьер», 1996
  •  

Критику стало тесно внутри своего одного-единственного имени ― пошла игра в псевдонимы, вплоть до смены пола, не говоря уже о характере и выражении лица. Критика «НГ» отставила роль «помощника», акушера при литературных родах. Оценка таилась внутри интонации, читалась между строк; на смену эзопову языку пришла не прямая речь, а новый эзопов язык, включающий метафоричность стилевой игры, внутрицеховые аллюзии, дешифруемые только «посвященными» намёки, полемические ходы и ассоциации.[8]

  Наталья Иванова, «Между», 1996

В беллетристике[править]

  •  

Многие, уходя из гостей, где бывал граф Хвостов, находили в карманах сочинения графа, сунутые им или его лакеем. Он щедро оплачивал хвалебные о себе статьи. Он забрасывал все журналы и альманахи своими стихами, и у литераторов выработался особый язык с ним, не эзоповский, а прямо хвостовский ― вежливый до издевательства. Карамзин, которому Хвостов каждый месяц присылал стихи для журнала, не помещал их, но вежливо ему отвечал: «Ваше сиятельство, милостивый государь! Ваше письмо с приложением получил» и т. д. «Приложением» называл он стихи графа.[9]

  Юрий Тынянов, «Пушкин», 1940
  •  

Вскоре Саша дал мне прочесть одну из своих ранних пьес ― «Улица мальчиков». Я был праведным реалистом и совершенно не понимал даже малой условности в искусстве, но запретный плод сладок, и я сразу влюбился в Сашину пьесу. Я никак не мог взять в толк, что за радость жить на улице, населенной одними мальчиками. С девчонками вроде бы интересней. Эзоповский язык пьесы от меня ускользал. А ведь символика ее была так проста: жить на улице мальчиков ― это значило бежать из дурного мира взрослых с их ложью, соглашательством, лицемерием и ханжеством. Все это прекрасно поняли люди, управляющие театром, и отвергли пьесу.[10]

  Юрий Нагибин, «О Галиче ― что помнится», 1994
  •  

Шеф-повар на кухне: «Прометеев, огня! Танталов, муки! Колумбова, яйцо! Бертолетова, соль! Адамова, яблоко! Эзопов, язык! Прокрустов, руби! Дамоклов, шинкуй! Сизифов, неси!»

  Ашот Наданян, 1990-е
  •  

Если бы эзопов язык все понимали, он бы давно стал мёртвым.

  Владимир Голобородько, 1990-е
  •  

Володька бы сказал ― вне игры. Смотрит еще футбол? Я говорю ― смотрит. И читает про «Битлз». Профессор говорит ― он такой. С ним надо ухо держать востро. Потом как засмеется. Вот видишь ― говорит ― и я от тебя заразился. Припал к источнику народной иносказательности. Эзопов язык для бедных. Шуточки-прибауточки. Я говорю ― может, хватит водку-то пить? Он отвечает ― а кто здесь пьет?[11]

  Андрей Геласимов, «Рахиль», 2003

В поэзии[править]

  •  

Эзопов язык лежит во рту Эзопа.
Эзоповым языком лизать бы
Эзопову жопу.[12]:7

  Михаил Савояров, «Языки» (из сборника «Синие философы»), 1913
  •  

Много вас, в провинциальной тине
Утопивших грустно имена,
Всё еще питается доныне
Распыленным прахом Щедрина.
Много вас, с повадкой хитрой, волчьей,
Под цензурным крепким колпаком
Подбирает капли едкой желчи,
Оброненной умным стариком.
Ваш читатель ласковей и проще,
Чем у нас, ― он любит простоту,
Но устал: от гласных и от тёщи
И от нравов граждан Тимбукту…
Знаю я, когда сосед ― Европа,
Тяжело перо переломить,
Между строчек, с запахом Эзопа,
Щедриным исправника громить…[13]

  Аркадий Бухов, «Вспомните!», 1914
  •  

Отзынь, исчезни, позабудься
Души невнятное виденье.
Привидься палец у распутья ―
Определённей и идейней
Всех, указующих нам, пальцев,
Всех, награждающих нас, шлёпов, ―
Тот перст, что доведёт скитальцев
До мест, где прост язык эзопов.[14].

  Георгий Оболдуев, «Палец», 1948

Примечания[править]

  1. Елена Грушко, М. Г. Уртминцева, Юрий Медведев. Эзопов язык // Словарь русской литературы. — Три богатыря, 1997. — С. 518. — 555 с. — (Русские словари). — ISBN 9785894580036
  2. М.Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в двадцати томах. Том 13, Господа Головлёвы, 1875—1880. Убежище Монрепо, 1878—1879. Круглый год, 1879—1880. — С. 407-563. — Москва, Художественная литература, 1972 г.
  3. Лазарь Каганович. «Памятные записки». — М.: «Вагриус», 1997 г.
  4. Шели Шрайман — Олег Янковский: «Я верю»//Livejornal
  5. Михаил Козаков, «Актерская книга». — М.: «Вагриус», 1998 г.
  6. Цимбаева Е. «Русский католицизм» как общественно-философское течение XIX века. — М., 1996 г.
  7. Александр Розенбаум. «Бультерьер». — М.: Вагриус, 2000 г.
  8. Наталья Иванова, «Между». — М.: «Знамя», № 1, 1996 г.
  9. Тынянов Ю.Н. Кюхля. Рассказы. Ленинград, «Художественная литература», 1974 г.
  10. Юрий Нагибин, Дневник. — М.: «Книжный сад», 1996 г.
  11. Андрей Геласимов, «Рахиль». — М.: «Октябрь», № 9, 2003 г.
  12. Юрий Ханон «Альфонс, которого не было». — СПб.: Центр Средней Музыки & Лики России, 2013. — 544 с. — ISBN 978-5-87417-421-7
  13. Поэты «Сатирикона». Библиотека поэта (большая серия). — Л.: Советский писатель, 1966 г.
  14. Г. Оболдуев. Стихотворения. Поэмы. М.: Виртуальная галерея, 2005 г.

См. также[править]