Евгений Николаевич Трубецкой

Материал из Викицитатника
Перейти к: навигация, поиск
Евгений Николаевич Трубецкой
~ 1890-е годы

Евге́ний Никола́евич Трубецко́й (1863-1920) — русский религиозный философ, правовед, публицист, общественный деятель; редактор-издатель еженедельной общественно-политической газеты «Московский еженедельник». Младший брат Сергея Николаевича Трубецкого.

Цитаты[править]

О человеке и обществе[править]

  •  

Весь пафос свободы не имеет ни малейшего смысла, если в человеке нет той святыни, пред которой мы должны преклоняться. Но признавать в человеке святыню можно только с точки зрения определенного философского и религиозного миросозерцания. Если человек есть только временное, преходящее сочетание атомов материи, то проповедь уважения к человеческой личности, к её достоинству и свободе есть чистейшая бессмыслица: об уважении к человеку можно говорить только в том предположении, что человек есть сосуд безусловного, носитель вечного, непреходящего смысла жизни.[1]

  — из статьи «Всеобщее, прямое, тайное и равное»
  •  

Горит только то, что тленно. Противостоять всеобщему разрушению и пожару может только то, что что стои́т на вечной, незыблемой духовной основе.[1]

  — из статьи «Всеобщее, прямое, тайное и равное»
  •  

Для русского освободительного движения характерно то, что оно дорожит равенством более, нежели самой свободой. Оно готово предпочесть рабство частичному освобождению: между всеобщим равенством рабства и всеобщим равенством свободы оно не допускает середины. Оно не может мыслить иначе как в форме всеобщности. Черта эта составляет одно из проявлений того универсализма русского гения, который столько раз отмечался великими русскими писателями, в особенности Достоевским.[1]

  — из статьи «Всеобщее, прямое, тайное и равное»
  •  

Есть два типа демократизма, два противоположных понимания демократии. Из них одно утверждает народовластие на праве силы; с этой точки зрения народ не ограничен в своем властвовании никакими нравственными началами: беспредельная власть должна принадлежать народу не потому, что народ — сила. Такое понимание демократии несовместимо со свободою: с точки зрения права силы не может быть речи о каких бы то ни было неприкосновенных, незыблемых правах личности. <...> Другое понимание демократии кладет в основу народовластия незыблемые нравственные начала, и прежде всего — признание человеческого достоинства, безусловной ценности человеческой личности как таковой. Только при таком понимании демократии дело свободы стоит на твёрдом основании, ибо оно одно исключает возможность низведения личности на степень средства и гарантирует её свободу независимо от того, является ли она представительницей большинства или меньшинства в обществе.[1]

  — из статьи «Всеобщее, прямое, тайное и равное»
  •  

Прежде всего в русской революции Платон указал мне действие общего закона. По его мнению, олигархическое государство всегда таит в своих недрах будущую демократию, так что государственный переворот тут рано или поздно является неизбежным, ибо в олигархии мы имеем, собственно говоря, не одно государство, а целых два — богатых и бедных, господствующих и управляемых; причём те и другие, сожительствуя вместе, находятся как бы в вечном заговоре друг против друга. <...> Жажда материальных благ в олигархии, передаваясь от богатых, заражает бедных. Борьба за имущество вызывает борьбу за власть. И олигархия погибает, превращаясь в демократию «через ненасытную жажду богатства, того самого, что в олигархии считается высшим благом».[1]

  — из статьи «Древний философ на современные темы. Беседа с Платоном»
  •  

Человек жертвует собою только тогда, когда он верит, что есть что‑то великое, неумирающее, что его переживёт. Во всяком героическом подвиге, во всяком акте самопожертвования есть эта сознательная или бессознательная вера в какой‑то посмертный смысл жизни, который выходит за пределы личного существования.
Этим подвигом мы заявляем, что не стоит жить для нашего личного удобства, счастья, эгоизма, что смысл жизни каждого из нас в каких‑то непреходящих мировых целях. И оттого‑то самая мысль о бескорыстном подвиге так возвышает душу.[1]

  — из статьи «Свобода и бессмертие» (К годовщине смерти кн. С.Н. Трубецкого)
  •  

Человек вообще не властен над своим телом, и утрата тела, физическая смерть есть лишь последовательный результат общего ненормального состояния, нашей неспособности подчинить и удержать наше тело. Смерть коренится в самой природе временного бытия, в котором всё беспрерывно утекает. «Человек никогда не находится в жизни, поскольку он пребывает в этом теле, которое скорее умирает, чем живёт»; «в этом беге времён мы ищем настоящее и не находим его, ибо это — только переход от будущего к прошедшему, который абсолютно лишён протяжения».[2]

  — «Миросозерцание Блаженного Августина», 1892
  •  

Чтобы заставить человека работать над своим спасением, нужно убедить его в том, что оно зависит от него самого, что оно — в его власти. Бог, требуя от человека исполнения заповеди, не стал бы требовать от него невозможного.[2]

  — «Миросозерцание Блаженного Августина», 1892

О религии и вере[править]

  •  

Так или иначе русский национальный мессианизм всегда выражался в утверждении русского Христа, в более или менее тонкой русификации Евангелия. В талантливой книге об А.С. Хомякове Н.А. Бердяев совершенно правильно считает признаком национального мессианизма утверждение исключительной близости одного народа ко Христу, признание его первенства во Христе. В этом он совершенно справедливо полагает отличие мессианизма от миссионизма. Народов с каким‑либо призванием или миссией, в частности с миссией религиозной, может быть много. Между тем народ–Мессия может быть только один. Как только мы допускаем, что народов–богоносцев, призванных спасать мир, существует не один, а хотя бы несколько, мы тем самым разрушаем мессианическое сознание и становимся на почву миссионизма.[1]

  — из статьи «Старый и новый национальный мессианизм»
  •  

Совершенство Царствия Божия находит себе полное, адекватное выражение только в совершенной победе над злом, в совершенном и всеобщем одухотворении. Чтобы победить раздвоение духовного и мирского, Богочеловечество должно преодолеть раздвоение духа и плоти. Эта окончательная победа выражает собою предел и конец здешнего существования. Ибо Царствие Христово — не от мира сего.[3]

  — из доклада «Спор Толстого и Соловьёва о государстве», 1910
  •  

Для слабой Турции проливы — непосильное бремя и источник непрестанно возрождающейся внешней опасности. Напротив, для державы могущественной, какою была в древности Византийская империя и каковыми в настоящее время являются Россия и Германия, это — ключ к господству над широкими морями и над ещё более обширными землями, их окружающими. Иначе говоря, это — Царьград в полном смысле этого слова. Именно в качестве Царьграда по природе Константинополь был избран в столицы Константином, и именно Царьградом он всегда был для России, в течение всего ее исторического существования.[4]:4

  — из лекции «Национальный вопрос, Константинополь и святая София»
  •  

Все вопросы русской жизни, поднятые настоящею войною, так или иначе завершаются этим одним, центральным вопросом — удастся ли России восстановить поруганный храм и вновь явить миру погашенный турками светоч.[4]:5

  — из лекции «Национальный вопрос, Константинополь и святая София»
  •  

Во образе Святой Софии наше религиозное благочестие видит весь мир — не нынешний, а грядущий мир, каким он должен быть увековечен в Боге; но в высшей своей форме этот мир — человечен.
В замысле Божием о мире человек есть центр: все создаётся ради него; всё приводится к нему: человек и есть образ Божий в собственном смысле, — и вот почему Премудрость Божия — человечна.[4]:6-7

  — из лекции «Национальный вопрос, Константинополь и святая София»
  •  

Уже самый факт повсеместного построения храмов святой Софии в древней Руси тотчас по обращении её из язычества свидетельствует о том, что мы имеем здесь центральное религиозное представление, которое для русского религиозного сознания представляет совершенно исключительную ценность.[4]:8

  — из лекции «Национальный вопрос, Константинополь и святая София»
  •  

Нельзя не согласиться с Соловьёвым, что это великое царственное и женственное существо изображает собою не что именно, как истинное и полное человечество. В самом деле, в изображении оно противополагается и Сыну Божию, и ангелам, и Богоматери, ибо от неё оно приемлет почитание.
Если оно при этом называется «Софией» или Премудростью Божией, то, очевидно, потому, что оно выражает собою замысел Божий о человечестве, а через человечество — и о всём мире.[4]:9

  — из лекции «Национальный вопрос, Константинополь и святая София»
  •  

Отсюда ясно, почему в христианском жизнепонимании наших предков этот образ имел столь центральное, определяющее значение. Человечность божества, вот что им дорого в их представлении о «Софии».[4]:9

  — из лекции «Национальный вопрос, Константинополь и святая София»
  •  

Утром в мечети св. Софии мне показывали на стене следы кровавой пятерни султана, залившего христианской кровью этот величайший из православных храмов в день взятия Константинополя. Перебив молящихся, искавших там убежища, он вытер руку о колонну, и этот кровавый след показывается там до сих пор.[4]:12

  — из лекции «Национальный вопрос, Константинополь и святая София»
  •  

Я видел родину в Константинополе. Там на горе́ из глаз моих только что скрылась освещённая солнцем святая София, а теперь передо мной на палубе <парохода> — русская деревня. И вот, когда пароход наш тихо тронулся вдоль Босфора и его мечетями и минаретами — вся толпа твёрдо и торжественно, но почему-то вполголоса запела «Христос воскресе».[4]:12-13

  — из лекции «Национальный вопрос, Константинополь и святая София»
  •  

Распространяя свои религиозные убеждения угрозами и насилием, восточные императоры стремятся сделать своё вероисповедание всеобщей принудительной нормой, преследуя разномыслящих с ними как ослушников их власти. Вот почему всякий раз, когда на константинопольском престоле сидит еретический кесарь, православные церкви Востока, гонимые и теснимые им, ищут опоры и помощи извне.[2]

  — «Миросозерцание Блаженного Августина», 1892
  •  

Все, кому христианство не достаётся даром, кто получает его не как наследственный дар, а приходят к нему разумом и волей путём свободного исследования, неизбежно проходят через идеалистические порывы молодости и через отчаянье пессимистов и скептиков: чтобы уверовать в мистический идеал христианства, нужно вместе с пессимистами отчаяться в земной действительности; но, чтобы подчиниться церкви, нужно вместе со скептиками отрешиться от рационалистического самомнения и гордости разума. Чтобы быть христианином, нужно уверовать в сверхчувственную идею и признать над собою божественный авторитет.[2]

  — «Миросозерцание Блаженного Августина», 1892

О Гоголе и Соловьёве[править]

  •  

Что же поведал нам Гоголь о России? Прежде всего она для него — синоним чего-то необъятного, беспредельного, «неизмеримая русская земля». Но беспредельное — не содержание, а форма национального существования. Чтобы найти Россию, надо преодолеть пространство, наполнить творческой деятельностью её безграничный простор. В поэзии Гоголя мы находим человека в борьбе с пространством. В этом — основная её стихия, глубоко национальный её источник. <...>
Безграничная тоска и беспредельное воодушевление — вот те противоположные настроения, которые, в связи с созерцанием русской равнины, окрашивают лирику Гоголя. Гоголь признаёт, что это — те самые черты, которые составляют своеобразную особенность русской песни.[1]

  — из статьи «Гоголь и Россия»
  •  

Странствования нашего народа связываются с исканием лучшей отчизны, во–первых, потому, что они чаще всего вызываются тоской, страданием, горем народным — словом, разочарованием в отчизне здешней. Во–вторых, влечение к беспредельному, хотя оно и возбуждается созерцанием бесконечного пространства, однако не находит себе удовлетворения в мире земном, где человек ежеминутно натыкается на положенные ему тесные границы. Неудивительно поэтому, что среди русского простонародья странник считается божьим человеком, причём самое хождение по земле признаётся делом спасительным, богоугодным.
В жизни и деятельности Гоголя мы находим эти самые черты народного типа. Он — по существу писатель–странник и богоискатель. Почти вся его литературная деятельность протекла среди беспрерывных странствований; и эти странствования теснейшим образом связаны с самой сущностью его творчества, с основным делом его жизни, которое для него было делом, по существу, религиозным.[1]

  — из статьи «Гоголь и Россия»
  •  

В молодости он, по собственному признанию, творил беззаботно и безотчетно: когда его давила грусть, он освобождался от неё смехом. Но с годами это соловьиное пение стало для него невозможным: под влиянием Пушкина он взглянул на дело серьёзнее и относительно каждого своего произведения стал ставить вопросы:«зачем» и «для чего»; он понял, что раньше он смеялся даром. Ему стало ясно, что не себя самого надо освобождать смехом от печали: надо делать им живое общественное дело — освобождать Россию от чудовищ, изгонять из неё бесов. Ибо смех — могущественное орудие борьбы: «насмешки боится даже тот, кто больше ничего на свете не боится».[1]

  — из статьи «Гоголь и Россия»
  •  

Кому случалось хоть раз в жизни видеть покойного Владимира Сергеевича Соловьёва — тот навсегда сохранял о нём впечатление человека, совершенно непохожего на обыкновенных смертных. Уже в его наружности, в особенности в выражении его больших прекрасных глаз, поражало единственное в своём роде сочетание немощи и силы, физической беспомощности и духовной глубины.
Он был до такой степени близорук, что не видел того, что все видели. Прищурившись из-под густых бровей, он с трудом разглядывал близлежащие предметы. Зато, когда взор его устремлялся вдаль, он, казалось, проникал за доступную внешним чувствам поверхностность вещей и видел что-то запредельное, что для всех оставалось скрытым. Его глаза светились какими-то внутренними лучами и глядели прямо в душу. То был взгляд человека, которого внешняя сторона действительности сама по себе совершенно не интересует. <...>
Эксцентричность его наружности и манер многих смущала и отталкивала; о нём часто приходилось слышать, будто он «позёр». Люди, его мало знавшие, склонны были объяснять в нём «позой» всё им непонятное. И это тем более, что всё непонятное, и особенно в человеке, обладает свойством оскорблять тех, кто его не понимает. На самом деле, однако, те странности, которые в нём поражали, не только не были позой, но представляли собой совершенно естественное, более того — наивное выражение внутреннего настроения человека, для которого здешний мир не был ни истинным, ни подлинным.[5]

  — из очерка «Личность В.С. Соловьёва», 1911
  •  

Получая хорошие заработки со своих литературных произведений, он оставался вечно без гроша, а иногда даже почти без платья. Он был бессребреником в буквальном смысле слова, потому что серебро решительно не уживалось в его кармане; и это — не только вследствие редкой детской его доброты, но также вследствие решительной его неспособности ценить и считать деньги. Когда у него их просили, он вынимал бумажник и давал не глядя, сколько захватит рука, и это — с одинаковым доверием ко всякому просившему. Когда же у него не было денег, он снимал с себя верхнее платье. Помню, как однажды глубокой осенью в Москве я застал его страждущим от холода; весь гардероб его в то время состоял из лёгкой пиджачной пары альпага и из ещё более лёгкой серой крылатки: только что перед тем, не имея денег, он отдал какому-то просителю всё суконное и вообще тёплое, что у него было: он рассчитывал, что к зиме успеет заработать себе на шубу.[5]

  — из очерка «Личность В.С. Соловьёва», 1911
  •  

Работа мысли и воображения Соловьёва никогда не останавливалась: она достигала высшего своего напряжения именно в те часы, когда он, по-видимому, ничем не был занят. Он не имел обыкновения думать с пером в руке: он брался за перо только для того, чтобы записать произведение, уже раньше созревшее и окончательно сложившееся в его голове; самый же процесс творчества происходил у него или на ходу, во время прогулки или приятельской беседы, или же, наконец, в часы бессонницы, не прекращаясь даже и во время сна: ему случалось просыпаться с готовым стихотворением. Поэтому для него, собственно говоря, не существовало отдыха и всего менее он отдыхал во сне.[5]

  — из очерка «Личность В.С. Соловьёва», 1911

Цитаты о Трубецком[править]

  •  

Евгений Трубецкой играл в Москве крупную роль; он твёрдо обосновался в салоне Морозовой; она издавала «Еженедельник»[6], в котором он выступал с ответственной публицистикой; публицистика носила характер высказываний по вопросам культуры; Трубецкому приспичило, что высказыванья есть политика; два-три протеста против режима, тяжёлых и косолапых, как он, в «оные времена» создали ему репутацию радикала и укрепили в нём несчастную мысль создать фикцию партии «мирно-обновленцев», которой он был едва ли не единственным членом; <...> косолапо слонялся он меж Гучковым и Милюковым; и от того и этого его отделяла порядочность; он был честен и прям, но политически туп; раз при мне, отвечая кадетам, бросаясь грудью вперёд, убил наповал себя:
— «Знаете ли вы мою политическую программу? Я-то — её не знаю!»
И это правда; под политикою разумел он свои представления о культуре, подпёртые метафизикой; его чтили как «стража» всего «благородного»; он мог бы в начале прошлого века произносить речи, подобные «Фихтевым»; в начале XX века они звучали смешно: он, собственно говоря,ненавидел политику; его «политика» сводилась к защите своих туманнейших представлений о «благе»... <...>
Он был удивительно косолап и внутренно добр; он потрясал окружающих тугодумием, соединённым с упорством и добросовестностью в продумывании каждой новой, ему трудно дававшейся мысли; вначале он мало что понимал в искусстве, ужасаясь, как брат его, новым веяньям; дамы ему напели в уши, что он понимает Скрябина; от покойного брата Сергея он отличался терпимостью к символистам... <...>
Явившись на кафедру брата из Киева, Трубецкой попал в обстание неокантианцев; и кроме того, тыкали носом в нас его друзья (Гершензон, Бердяев, Рачинский, Морозова); а он упирался, напоминая огромного, оскаленного сенбернара, насильно тащимого к нам оравой друзей, хором твердивших:
— «Искусства не понимаете! Слепы и глухи!»
Так косолапый, большой, от натуги красневший муж со страдальческим видом должен был вкушать неприятное блюдо; с глазами точно налитыми слезами он защищался: он-де не лишён эстетического чутья; брат Сергей был и злей, и острей; он умел отгрызаться, умел загрызать; у него и не было такой потрясающей честности, как у Евгения. <...>
Проблема непонимания символизма вместе с фактом отсутствия «мирнообновленцев» ему стали роком; и он с упорством занялся изучением причин своего непонимания нас; и кое-чего достиг на этом пути: сперва ему показалось лишь, что кое-что в искусстве он понял;<...> в 1916 году он пришёл в восторг от стихотворения моего; косолапо ко мне подошёл; взявши под руку, честно признался мне:
— «Я вас не понимал!»
Десять лет понадобилось ему, чтоб освоиться со стихами моими; и это был для него просто подвиг.[7]

  Андрей Белый, «Между двух революций», 1934
  •  

Е.Н. Трубецкой, метафизик, был очень отсталым философом; но он был человечен в сношеньях с людьми, гарантируя возможность обмена мнений.[7]

  Андрей Белый, «Между двух революций», 1934
  •  

Но грянул гром. Внезапно свален
Кумир на глиняных ногах.
И как позорен, как печален
России православной крах!
Беда: раскрыты все клоаки...
Монахи, красные, как маки,
Демагогически шумят,
И зависти старинный яд
Клубится пеною зловонной.
Кричат, кто в лес, кто по дрова...
Дьячков попранные права
Уж подняли протест законный,
И церковь опытной рукой
Ведёт Евгений Трубецкой.[8]

  Сергей Соловьёв, «Послание епископу Трифону», 1918-1919

Статьи о произведениях[править]

Источники[править]

  1. 1,0 1,1 1,2 1,3 1,4 1,5 1,6 1,7 1,8 1,9 Евгений Трубецкой. «Два зверя. Статьи 1906-1919 гг.» 2010 г. ISBN 978-5-9989-10371
  2. 2,0 2,1 2,2 2,3 Трубецкой Е.Н. «Миросозерцание Блаженного Августина», 1892
  3. Серия «Русский путь». Л.Н. Толстой: Pro et contra. Личность и творчество Льва Толстого в оценке русских мыслителей и исследователей. Санкт-Петербург, «Издательство Русского Христианского гуманитарного института», 2000 г., — Eвгений Трубецкой. «Спор Толстого и Соловьёва о государстве» (1910)
  4. 4,0 4,1 4,2 4,3 4,4 4,5 4,6 4,7 Евгений Трубецкой. «Национальный вопрос, Константинополь и святая София». Публичная лекция. Москва, 1915 год
  5. 5,0 5,1 5,2 Трубецкой Е.Н. «Миросозерцание Вл.С. Соловьёва». Москва, Типография Товарищества Анатолия Ивановича Мамонтова, 1913 г.
  6. «Московский еженедельник» — еженедельная общественно-политическая газета, выходившая в 1906 — 1910 годах. Редактором-издателем и организатором еженедельника был князь Евгений Николаевич Трубецкой, а субсидировала издание Маргарита Кирилловна Морозова.
  7. 7,0 7,1 Андрей Белый. «Между двух революций» (Серия литературных мемуаров). Москва, «Художественная литература», 1990 г.; ISBN 5-280-00519-3, 5-280-00517-7
  8. Соловьёв С.М. Собрание стихотворений. Москва, «Водолей Publishers», 2007 г. — (Серебряный век. Паралипоменон); ISBN 978–5–902312–22–2