Эрнст Теодор Амадей Гофман

Материал из Викицитатника
Перейти к: навигация, поиск
Гофман
(автопортрет, до 1820 г.)

Эрнст Те́одор Амаде́й Го́фман (нем. Ernst Theodor Amadeus Hoffmann; 1776—1822) — немецкий писатель, композитор, художник романтического направления. Имя при рождении — Эрнст Теодор Вильгельм, но, будучи горячим поклонником Моцарта, он в 1805 году изменил имя, добавив себе ещё одно: Амадей.

Кроме того, Гофман был широко известен как композитор — под псевдонимом Иоганн Крайслер (Johannes Kreisler).

Цитаты[править]

  •  

Тайна музыки в том, что она находит неиссякаемый источник там, где речь умолкает.

  •  

Покидая на долгое время любимую женщину или дорогого друга, мы теряем их навсегда, потому что никогда при новом свидании не найдём ни себя, ни их похожими на то, чем мы были прежде.

Цитаты о Гофмане[править]

  •  

Мы читали Гофманову повесть «Meister Floh». Различные впечатления быстро изменялись в каждом из нас, по мере того как Гофман, это дикое дитя фантазии, этот поэт-безумец, сам боявшийся привидений, им изобретенных, водил нас из страны чудесного в самый обыкновенный мир, из мира волшебства в немецкий погребок, шутил, смеялся над нашими ожиданиями, обманывал нас беспрерывно и наконец ― скрылся, как мечта, изглаженная крепким утренним сном! Чтение было кончено. Начались разговоры и суждения. Иногда это последствие чтения бывает любопытнее того, что прочитано.
― Чего же вы тут не понимаете?
― Того, ― отвечал Леонид, ― что ни Гофман, ни та, которую сердце отличает от других, нравиться не могут.
― Как? Гофман и девушка, которую вы любите, вам не могут нравиться?
― Жалею, что не успел хорошо высказать моей мысли. Дело в том, что слово «нравиться» я позволил бы себе употребить, говоря только о щегольской шляпке, о собачке, модном фраке и тому подобном.
― Прекрасно! Так лучше желать быть собачкою, нежели тою девушкою, которую вам вздумается любить?
― Не беспокойтесь. Но Гофман вовсе мне не нравится, как не нравится мне буря с перекатным громом и ослепительною молниею: я изумлён, поражён; безмолвие души выражает всё моё существование в самую минуту грозы, а после я сам себе не могу дать отчёта: я не существовал в это время для мира! И как же вы хотите, чтобы холодным языком ума и слова пересказал я вам свои чувства? Зажгите слова мои огнём, и тогда я выжгу в душе другого чувства мои такими буквами, что он поймёт их.[1]

  Николай Полевой, «Блаженство безумия», 1833
  •  

Надобно было его видеть в ту минуту, когда он прибежал ко мне с известием, что прочёл «Мейстера Фло» Гофмана. «Гофман великий поэт, великий! ― кричал он, бегая из одного конца комнаты в другой. ― Эти господа, которые кричат, что он с талантом, но чудак, что у него немного расстроено воображение, ― они не понимают его, ― они, эти не-чудаки, эти умники, читая его, видят только перед своими глазами одни нелепые и безобразные фигуры и не подозревают, что под этими нелепыми фигурами скрываются дивные, глубокие идеи, идеи, доступные только поэтической душе, живому сердцу, а не их мёртвым и засушенным умам![2]

  Иван Панаев, «Белая горячка», 1840
  •  

10-го января 1841 года. С первым дыханием весны я буду в Италии. Я счастлив, друзья! В Берлине Катков хотел было засадить меня за книгу, да я вырвался и прямо побежал в погреб, где пьянствовал Гофман. Там, под картиною, изображающею Гофмана в ту минуту, как, устремив масляные глаза на Девриента, вынимает он часы и напоминает знаменитому пьянице-трагику о времени идти в театр на работу, а Девриент, как школьник, почёсывает в голове и высоко поднимает прощальный бокал, ― там уселся я и пил иоганнисберг.[3]

  Павел Анненков, «Письма из-за границы», 1841-1843
  •  

Русский романтизм так отличается от иностранных романтизмов, что он всякую мысль, как бы она ни была дика или смешна, доводит до самых крайних граней, и притом на деле. Немец, например, может род человеческий производить от обезьян и исправлять какую угодно, хоть пасторскую, обязанность: доходить до крайнейшего отрицания всяких нравственных основ или до самых фантасмагорических галлюцинаций и не спиться с кругу, ибо таких чудаков, как Гофман, который от своих принцев-пиявок, Серпентин и иных созданий своей чародейной фантазии обретал успокоение только в Ауэрбаховском погребке да там же большею частию и создавал их, как Макс Штирнер, который довёл до крайнейшей, безумной последовательности мысль об абсолютных правах человеческого я, да и сел в сумасшедший дом, ― очень немного.[4].

  Аполлон Григорьев, «Мои литературные и нравственные скитальчествав», 1862
  •  

Как может не нравиться писатель, у которого такие широкие возможности то и дело создавать или хотя бы только задумывать прелестные сценки? ― Гофман, изображая в рассказе некоего студента, говорит, что этот студент принадлежал к людям, которым во всём не везло... Да, если он ронял хлеб с маслом, то бутерброд падал у него всегда намазанной стороной на землю. Можно возразить Гофману, что бутерброд всегда падает намазанной стороной. Кто он был, этот безумный человек, единственный в своем роде писатель в мировой литературе, со вскинутыми бровями, с загнутым книзу тонким носом, с волосами, навсегда поднявшимися дыбом? Есть сведения, что, пиша́, он так боялся того, что изображал, что просил жену сидеть с ним рядом. Гофман необычайно повлиял на литературу. Между прочим, на Пушкина, Гоголя, Достоевского. У Герцена есть восторженная статья о нём. Он появился, мне кажется, ни на кого не похожим. Он не только фантаст, но полон жанром, бытом, подлинностью. Иногда он путается. Говорят, что он писал пьяным. Музыка царит в его произведениях. Кавалер Глюк появляется из прошлого, живой, перед ним, Гофманом, и слушает исполнение «Ифигении в Авлиде». Дирижёры, театральные занавесы, загримированные актрисы толпятся на его страницах. Он, может быть, первый изобразил двойников, ужас этой ситуации ― до Эдгара По. Тот отверг влияние на него Гофмана, сказав, что не из немецкой романтики, а из собственной души рождается тот ужас, который он видит… Может быть, разница между ними именно в том, что Эдгар По трезв, а Гофман пьян. Гофман разноцветен, калейдоскопичен, Эдгар ― в двух-трёх красках, в одной рамке. Оба великолепны, неповторимы, божественны.[5]

  Юрий Олеша, «Книга прощания», 1930-1959

Источники[править]

  1. Полевой Н. А. в книге: Русская романтическая новелла. — М.: Художественная литература, 1989 г.
  2. И. И. Панаев. Избранная проза. — М.: «Правда», 1988 г.
  3. П.В.Анненков. Парижские письма. — М.: Наука, 1983 г.
  4. Аполлон Григорьев. Воспоминания. — Л: «Наука», 1980 г.
  5. Олеша Ю.К. «Книга прощания». — Москва, «Вагриус», 2001 г.

Статьи о произведениях[править]