Перейти к содержанию

Медяница (Бажов)

Материал из Викицитатника
Медяница, ящерица-змея

Медяни́цы, Зме́йки или Змеёвки — волшебные природные существа из числа лесных персонажей «Уральских сказов» Павла Бажова, дочки Великого Полоза, способные представать то в виде тонких золотых (бронзовых) змеек, то превращаться в девчонок или маленьких худых женщин, светящихся в темноте. У них волосы из золота и глубокие чёрные глаза. Они способны проходить сквозь камень или превращать одни камни в другие. Подобно своему отцу, превратившись в змею, они оставляют за собой золотой след.

В сказах Бажова не так много змей или змеев. Главный из них Великий Полоз фигурирует только в трёх сказках цикла, однако кроме него, как посланники подземного мира, появляются также его многочисленные дочери, которых называют по-разному — Змейки, Змеёвки или Медяницы, причём, именно медяница считается реальным природным олицетворением всех дочерей Полоза. Одна из них — в человеческом облике под именем Золотой Волос — стала персонажем одноимённого сказа.

В сказах Бажова[править]

  •  

Между подчинёнными Полозу силами нередко упоминались его дочери — Змеёвки. С их помощью Полоз «спускал золото по рекам» и «проводил через камень». Чаще всего олицетворением Змеёвок считались небольшие бронзовые змейки-медяницы. Широко распространенным было поверье, что эти змейки проходят через камень и на их пути остаются блёстки золота.[1]

  Павел Бажов, «У старого рудника» (вместо предисловия), 1936
  •  

Схватил ту девчонку за ноги да что есть силы и дёрнул на себя, в яму. Девчонка от земли отстала, а всё пряменько стоит. Потом еще вытянулась, потончала, медяницей стала, перегнулась Костьке через плечо, да и поползла по спине. Костька испугался, змеиный хвост из рук выпустил.[1]

  Павел Бажов, «Змеиный след», 1936
  •  

...из коша его жена Золотой Волос навстречу выходит. И всех-то она краше да милее, а коса у ней так золотой змеёй и бежит, будто живая.[1]

  Павел Бажов, «Золотой волос», 1939
  •  

В промежутках везде змеи. Одни ближе к земле, другие поглубже, и рост у них разный. Сходство меж ними в том, что на каждом змее как обручи набиты и блестят те обручи золотыми искрами и каменьями переливаются.[1]

  Павел Бажов, «Золотые дайки», 1945
  •  

Есть в наших краях маленькая, голубенькая змейка. Ростом не больше четверти и до того лёгонькая, будто в ней вовсе никакого весу нет. По траве идет, так ни одна былинка не погнется. Змейка эта не ползает, как другие, а свернется колечком, головенку выставит, а хвостиком упирается и подскакивает, да так бойко, что не догонишь ее. Когда она этак-то бежит, вправо от нее золотая струя сыплется, а влево чёрная-пречерная.[1]

  Павел Бажов, «Голубая змейка», 1945
  •  

Есть медяница. Она маленькая, вроде земляного червя. Говорят, она проходит сквозь камень.[2]:194

  Павел Бажов об уральских сказах (из воспоминаний К. В. Рождественской), 1948
  •  

Ну, змеи это у металла держатся. Вот Еланка была богата. Дак змей-то сколько было! По Горелой речке медяниц много было. Тоже говорили, что тут золото быть должно...[3]:161

  Михаил Батин, «Павел Петрович Бажов, 1879-1950», 1959

В сказах Бажова[править]

  •  

Между подчинёнными Полозу силами нередко упоминались его дочери — Змеёвки. С их помощью Полоз «спускал золото по рекам» и «проводил через камень». Чаще всего олицетворением Змеёвок считались небольшие бронзовые змейки-медяницы. Широко распространенным было поверье, что эти змейки проходят через камень и на их пути остаются блёстки золота. Иногда о Змеёвках говорилось без связи с Полозом; они считались одним из атрибутов колдовской ночи, когда расцветает «папора». В эту ночь Змеевки в числе прочей «колдовской живности» вились около чудесного цветка. Вспугнутые человеком, «знающим слово», они сейчас же уходили в землю, и если тут был камень, то оставляли в нём золотой след. Если кладоискатель «не знал слова», Змеёвки устремлялись на него и тоже «сквозь пролетали». «Умрёт человек, и узнать нельзя — отчего. Только пятнышко малое против сердца останется».[1]

  Павел Бажов, «У старого рудника» (вместо предисловия), 1936
  •  

В одной артелке увидел Костька девчонку. Тоже рыженькая, собой тончава, а подходященька. С такой по ненастью солнышко светеет. А Костька по женской стороне шибко пакостник был. Чисто приказчик какой, а то и сам барин. Из отецких не одна девка за того Костьку слезами умывалась, а тут что... приисковая девчонка. Костька и разлетелся, только его сразу обожгло. Девчоночка ровно вовсе молоденькая, справа у ней некорыстна, а подступить непросто. Бойкая! Ты ей слово, она тебе — два, да все на издевку. А руками чтобы — это и думать забудь. Вот Костька и клюнул тут, как язь на колобок. Жизни не рад стал, сна-спокою решился. Она и давай его водить и давай водить.[1]

  Павел Бажов, «Змеиный след», 1936
  •  

Она — эта девчонка — тоже ничего. Плясать против Костьки вышла. На пляску, сказывают, шибко ловкая была. Костьку тут и вовсе за нутро взяло.
Думки своей всё ж таки Костька не оставил. Как понапились все, он и ухватил эту девчонку, а она уставилась глазами-то, у Костьки и руки опустились, ноги задрожали, страшно ему чего-то стало. Тогда она и говорит:
— Ты, рыжий-бесстыжий, будешь Пантелея выкупать?
Костьку как обварило этими словами. Разозлился он.
— И не подумаю, — кричит. — Лучше всё до копейки пропью!
— Ну, — говорит, — твое дело. Было бы сказано. Пропивать пособим.
И пошла от него плясом. Чисто змея извивается, а глазами уперлась — не смигнёт.[1]

  Павел Бажов, «Змеиный след», 1936
  •  

Костька ещё глубже взял — та же штука: чуть блестит. Костька тут вовсе себя потерял. Давай дудку, как на прииске, бить. Только недолго ему вглубь-то податься пришлось, — камень — сплошняк оказался. Обрадовался Костька, через камень, небось, и Полозу золота не увести. Тут оно где-нибудь, близко. Потом вдруг хватился: «Ведь это Пантюшка украл!»
Только подумал, а девчонка та, приисковая-то, и появилась. Потёмки ещё, а её всю до капельки видно. Высоконькая да пряменькая, стоит у самого крайчика и на Костьку глазами уставилась:
— Что, Рыжий, потерял, видно? На брата приходишь? Он и возьмёт, а тебе поглядеть осталось.
— Тебя кто звал, стерва пучешарая?
Схватил ту девчонку за ноги да что есть силы и дёрнул на себя, в яму. Девчонка от земли отстала, а всё пряменько стоит. Потом еще вытянулась, потончала, медяницей стала, перегнулась Костьке через плечо, да и поползла по спине. Костька испугался, змеиный хвост из рук выпустил. Упёрлась змея головой в камень, так искры и посыпались, светло стало, глаза слепит. Прошла змея через камень, и по всему её леду золото горит, где каплями, где целыми кусками. Много его. Как увидел Костька, так и брякнулся головой о камень. На другой день мать его в дудке нашла. Лоб ровно и не сильно разбил, а умер отчего-то Костька.[1]

  Павел Бажов, «Змеиный след», 1936
  •  

Пошел поглядеть. Нагнулся над дудкой, а снизу ему ровно посветил кто. Видит — на дне-то как окно круглое из толстого-претолстого стекла, и в этом стекле золотая дорожка вьётся. Снизу на Пантелея какая-то девчонка смотрит. Сама рыженька, а глаза чернехоньки, да такие, слышко, что и глядеть в них страшно. Только девчонка та ухмыляется, пальцем в золоту дорожку тычет: «Дескать, вот твое золото, возьми себе. Не бойся!» Ласково вроде говорит, а слов не слышно. Тут и свет потух.[1]

  Павел Бажов, «Змеиный след», 1936
  •  

Золотой Волос, и верно, скорехонько уснула, да и сам Айлып заподремывал. Такой, слышь-ко, сон навалился, никак отогнать не может. Глаза протрет, головой повертит, так-сяк поворочается — нет не может тот сон одолеть. Так вот голову-то и клонит. Птица-филин у самого дерева вьется, беспокойно кричит — фубу! фубу! — ровно упреждает: берегитесь, дескать. Только Айлыпу хоть бы что — спят себе, похрапывает и соя видит, будто подъезжает он к своему кошу, а из коша его жена Золотой Волос навстречу выходит. И всех-то она краше да милее, а коса у ней так золотой змеёй и бежит, будто живая.[1]

  Павел Бажов, «Золотой волос», 1939
  •  

Неохота ей после того стало из ямы выходить. Нашарила рукой выступ, да и села тут. Припомнилось ей, как Звонец про золотого змея Дайка рассказывал. Думала-думала об этом и задремала. Только это ей, как явь, показалось. Сидит будто она на дне большого-пребольшого озера. Во все стороны этакое серое сголуба, на воду походит, и дно, как в озере, где помельче, где поглубже. На
дне трава да коренья разные. Одни кверху, вроде деревьев тянутся, другие понизу стелются, вроде скажем, конотопа, только много больше. Меж теми, что с деревьями вровень, какие-то верёвки понавешены. Толстенные и скрасна показывают. В промежутках везде змеи. Одни ближе к земле, другие поглубже, и рост у них разный. Сходство меж ними в том, что на каждом змее как обручи набиты и блестят те обручи золотыми искрами и каменьями переливаются. Глядит Глафира и думает:
«Вот оно что! Не один Дайко-то, а много их!»
С этим проснулась да опять заснула и точь-в-точь тот же сон видит. Один змей совсем близко. Руку протяни — обруч достать можно. Глафира сперва испугалась, думала, живой змей-то. Змей пошевеливается, как вот намокшее в воде бревно, а жизни не оказывает. И большой. Где у него голова, где хвост, не разглядишь, только золотой шапки не видно. Пригляделась этак-то Глафира и бояться перестала.[1]

  Павел Бажов, «Золотые дайки», 1945
  •  

Есть в наших краях маленькая, голубенькая змейка. Ростом не больше четверти и до того лёгонькая, будто в ней вовсе никакого весу нет. По траве идет, так ни одна былинка не погнется. Змейка эта не ползает, как другие, а свернется колечком, головенку выставит, а хвостиком упирается и подскакивает, да так бойко, что не догонишь ее. Когда она этак-то бежит, вправо от нее золотая струя сыплется, а влево чёрная-пречерная. Одному увидеть голубую змейку прямое счастье: наверняка верховое золото окажется, где золотая струя прошла. И много его. Поверху большими кусками лежит. Только оно тоже с подводом. Если лишку захватишь, да хоть капельку сбросишь, всё в простой камень повернётся. Второй раз тоже не придёшь, потому место сразу забудешь.
Ну, а когда змейка двоим-троим, либо целой артели покажется, тогда вовсе чёрная беда. Все перессорятся и такими ненавистниками друг дружке станут, что до смертоубийства дело дойдет. У меня отец на каторгу ушел из-за этой голубой змейки. Сидели как-то артелью и разговаривали, а она и покажись. Тут у них и пошла неразбериха. Двоих насмерть в драке убили, остальных пятерых на каторгу угнали. И золота никакого не оказалось. Потому вот про голубую змейку и не говорят: боятся, как бы она не показалась при двоих, либо троих. А показаться она везде может: в лесу и в поле, в избе и на улице. Да ещё сказывают, будто голубая змейка иной раз человеком прикидывается, только узнать её всё-таки можно. Как идёт, так даже на самом мелком песке следов не оставляет. Трава, и та под ней не гнется. Это первая примета, а вторая такая: из правого рукава золотая струя бежит, из левого — чёрная пыль сыплется.[1]

  Павел Бажов, «Голубая змейка», 1945

Бажов[править]

  •  

Разговор о происхождении фантастических образов начался однажды с общих замечаний о сказах. <...>
Фантастика, конечно, была и раньше. Вот у меня «Змеиный след». Есть медяница. Она маленькая, вроде земляного червя. Говорят, она проходит сквозь камень. Глаз у нее нет. Посмотришь, бронзовая, блёстки. В камне тоже блёстки. Вот и легенда: медяница оставляет след. Я об этом пишу...[2]:194

  Павел Бажов о своих сказах (из воспоминаний К. В. Рождественской), 1948

В другой литературе[править]

  •  

Поверья о змеях, как примете золотых месторождений бытовали среди приисковых стариков на Урале до последнего времени. Приведу отрывки из моих записей 1951 года:
«Вот про полоза я слыхал часто. От многих я слыхал, что где полоз есть, там золота много. И пуще того. Где змей много, там металл есть. Какой бы ни был металл, золото либо платина», рассказывал шестидесятилетний старатель Я. П. Игошев в поселке Черноисточинске Свердловской области.
«Ну, змеи это у металла держатся. Вот Еланка была богата. Дак змей-то сколько было! По Горелой речке медяниц много было. Тоже говорили, что тут золото быть должно». (Г. Ф. Потеев, посёлок Черноисточинск).
«Тоже вот где змеи водятся, тут богатство есть. Шибко в моде это было, шибко фигурировало. Этому большое значение придавали. О полозе тоже я слыхал. Он, говорят, идёт с поднятой головой. И большой он. Шибко говорили про это». (М. Г. Журавлёв , посёлок Висим).
В связи с упоминанием медяниц в рассказе Г. Потеева приведём такое свидетельство П. П. Бажова: «Чаще всего олицетворением Змеёвок считались небольшие бронзовые змейки-медяницы. Широко распространенным было поверье, что эти змейки проходят через камень и на их пути остаются блестки золота. Иногда о Змеёвках говорилось без связи с Полозом; они считались одним из атрибутов колдовской ночи, когда расцветает «папора»...[3]:160-161

  Михаил Батин, «Павел Петрович Бажов, 1879-1950», 1959
  •  

Примером может послужить изображение в сказах «тайной силы» как явления само собой разумеющегося, не-экстраординарного. Великий Полоз при появлении выглядит странновато, но не более того; медяница – более «обыденная», чаще встречающаяся людям представительница «тайной силы» – в человеческом облике вообще ничем особенным не выделяется: «Тоже рыженька, собой тончава, а подходященька». <...>
Так, мир Золотого Полоза, “мужская” зона тайной силы – стихия “порядка”, поэтому власть золота связана с “властью земной”, со структурным делением социума, иерархией. “Женская” же зона тайной силы – стихия хаоса, разрушения (при столкновении с человеческим миром, сам Полоз, в худшем случае, “отводит”, отбирает золото; губят же нарушителей – в случае необходимости – дочери-змеёвки)...[4]

  Денис Жердев, «Поэтика сказов Бажова», 2009

Источники[править]

  1. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 Бажов П. П. Сочинения в трёх томах. — Москва, «Правда», 1986 г.
  2. 1 2 Павел Петрович Бажов. Сборник статей и воспоминаний. — Молотов: Молотовское книжное издательство, ул. Карла Маркса, 30, 1955 год. — 268 стр.
  3. 1 2 М. А. Батин. Павел Петрович Бажов, 1879-1950. — Свердловск : Кн. изд-во, 1959 г.
  4. Денис Жердев «Поэтика сказов Бажова». — Екатеринбург: Уральский исторический вестник, 2011 г.

См. также[править]