Фёдор Иванович Тютчев

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску
Tiutchev.jpg

Фёдор Ива́нович Тю́тчев (1803 — 1873) — выдающийся русский поэт, публицист, дипломат.

Фёдор Ива́нович Тю́тчев (23 ноября [5 декабря] 1803, Овстуг, Брянский уезд, Орловская губерния — 15 [27] июля 1873, Царское Село) — русский поэт, дипломат, консервативный публицист, член-корреспондент Петербургской АН с 1857 года.

Цитаты[править]

Из стихотворений[править]

  •  

Люблю грозу в начале мая,
Когда весенний, первый гром,
Как бы резвяся и играя,
Грохочет в небе голубом.
Гремят раскаты молодые,
Вот дождик брызнул, пыль летит,
Повисли перлы дождевые,
И солнце нити золотит.
С горы бежит поток проворный,
В лесу не молкнет птичий гам,
И гам лесной, и шум нагорный ―
Всё вторит весело громам.[1]

  — «Весенняя гроза», 1828
  •  

Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои —
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи, —
Любуйся ими — и молчи.
Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь
Взрывая, возмутишь ключи,
Питайся ими — и молчи…

  — «Silentium!» (1830)
  •  

Как он любил родные ели
Своей Савойи дорогой —
Как мелодически шумели
Их ветви над его главой...

  — «Как он любил родные ели...» (1849)
  •  

Над этой тёмною толпой
Непробуждённого народа
Взойдешь ли ты когда, Свобода,
Блеснёт ли луч твой золотой?..

  — «Над этой тёмною толпой...» (1850-е)
  •  

Любовь есть сон, а сон - одно мгновенье,
И рано ль, поздно ль пробужденье,
А должен наконец проснуться человек...

  — «В разлуке есть высокое значенье...» (1851)
  •  

О, как убийственно мы любим,
Как в буйной слепоте страстей
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей!

  — «О, как убийственно мы любим...» (1851)
  •  

Не плоть, а дух растлился в наши дни,
И человек отчаянно тоскует...

  — «Наш век» (1853)
  •  

О, как на склоне наших лет
Нежней мы любим и суеверней...
Сияй, сияй, прощальный свет
Любви последней, зари вечерней!

  — «Последняя любовь» (1854)
  •  

Увы, что нашего незнанья
И беспомощней и грустней?
Кто смеет молвить: до свиданья
Чрез бездну двух или трёх дней?

  — «Увы, что нашего незнанья...» (1854)
  •  

Стоим мы слепо пред Судьбою,
Не нам сорвать с нее покров...

  — «На новый 1855 год» (1854)
  •  

Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать —
В Россию можно только верить.

  — «Умом Россию не понять...» (1866)

Из писем[править]

  •  

Я не без грусти расстался с гнилым Западом, таким чистым и полным удобств...[2]. — Письмо жене из Варшавы при возвращении в Россию из заграничного путешествия.

  •  

...когда государь разговаривает с умным человеком, у него вид ревматика, стоящего на сквозном ветру.[3]:16

Цитаты о Тютчеве[править]

  •  

В описании русской природы творчество Тютчева непроизвольно перекликается с творчеством Эллады: так странно уживаются мифологические отступления Тютчева с описанием русской природы: Как будто ветреная Геба, Кормя Зевесова орла, Громко кипящий кубок с неба, Смеясь, на землю пролила. Пушкинское русло в Тютчеве своеобразно раздробляется. Отныне оно направляется: 1) к воплощению хаоса в формах современной действительности; 2) к воплощению хаоса в формах античной Греции.[4]

  Андрей Белый, «Апокалипсис в русской поэзии», 1905
  •  

И, продолжая говорить тихим, потускневшим голосом, Л. Н. даёт ряд летучих мыслей и ярких определений истинной поэзии и чем должны быть стихи. Стихи только тогда стихи, когда их нельзя передать в прозе, не исказив их красоты и выразительности. А когда человек думает и чувствует прозою, а пишет стихами, то это совсем плохо.
― Вот Тютчев, ― говорил Л. Н., как бы загораясь. ― Я знал его лично. Старенький, маленький. Говорил гораздо лучше по-французски, чем по-русски. А какие писал стихи! Как хорошо у него стихотворение „Silentium“. Как это? Молчи, скрывайся и таи, И чувства, и мечты свои… Л. Н. останавливается и старается припомнить дальнейшие строфы. Старшая дочь Л. Н. Т. Л. Сухотина подсказывает: Пускай в душевной глубине И всходят, и зайдут оне. И совместно со Л. Н. прочитывает „Silentium“. Особенное, впечатление производит на одного из присутствующих строка: Мысль изречённая есть ложь. Л. Н. сочувственно кивает головой и говорит:
― Не только это, а всё прекрасно в этом стихотворении. Только у одного Пушкина и встречается нечто подобное.[5]

  — «В Ясной Поляне» (Интервью и беседы с Львом Толстым), 1910
  •  

Стихи Тютчева о природе — почти всегда страстное признание в любви. Тютчеву представляется высшим блаженством, доступным человеку, — любоваться многообразными проявлениями жизни природы. Его заветное желание — «в бездействии глубоком», весь день «пить весенний, теплый воздух» да «следить на высоком небе облака». Он утверждает, что перед «цветущим блаженством мая» ничто самые утехи рая. Он говорит об «умильной прелести» осенних вечеров, об «обаятельной тайне» июньской ночи, об «ослепительной красе» оснеженного леса. О весне восклицает он: «Что́ устоит перед дыханьем и первой встречею весны!», о радуге — «Какая нега для очей!», о грозе — «Люблю грозу в начале мая!», о море — «Как хорошо ты, о, море ночное!»[6]

  Валерий Брюсов, «Ф. И. Тютчев. Критико-биографический очерк», 1911
  •  

Между тем хозяин продолжал прерванный спор.
— Нет, Ося, — говорил он, обращаясь главным образом к почетному академику по разряду изящной словесности, — вся прелесть Тютчева не в том, что он писал просто и легко…
— Ну, положим, не просто и не легко…
— Подожди, я еще не закончил свою мысль. А в том, что в нем есть, понимаешь ли ты, этакий вес, груз, сила.
Ты скажешь: ветреная Геба,
Кормя Зевесова орла,
Громокипящий кубок с неба,
Смеясь, на землю пролила.
А, брат! Это не нам с тобой чета! Силища.
Карпов кисло улыбнулся, но кивнул красивой головой с сильно выдающимся затылком.[7]

  Валентин Катаев, «В воскресенье», 1917
  •  

Ну что такое Тютчев? Коротко, мало, все отрывочки. К тому же он немец, отвлеченный. — Высказывание А. А. Блока, записанное 27 ноября 1919 г. в дневнике К. И.Чуковского.

  Александр Блок
  •  

Анализ тютчевского искусства приводит к заключению, что Тютчев является канонизатором архаической ветви русской лирики, восходящей к Ломоносову и Державину. Он — звено, связывающее «витийственную» одическую лирику XVIII века с лирикой символистов. Отправляясь от державинской лексики, он значительно смягчает архаические контуры торжественной и философской оды, сливая их с некоторыми элементами стиля Жуковского.[8]

  Юрий Тынянов «Тютчев и Гейне» (1922)
  •  

В ту пору, когда сам Тютчев еще не был «открыт», составители хрестоматий и антологий рекомендовали его как «выдающегося описателя природы». Но для того, чтобы понимать его как «описателя», приходилось в его стихах не замечать главного, проходить мимо того, что лежало под кажущейся поверхностью «описания». Иногда поступали с варварской наивностью: просто зачеркивали то, что было истинным предметом стихотворения и для чего «картина природы» служила только мотивировкой иль подготовкой. Так, знаменитое стихотворение «Люблю грозу в начале мая» сплошь и рядом печаталось без последней строфы, важнейшей для тютчевского замысла, но «неподходящей» и «лишней» для любителей описательства. Тютчев никогда не падает до описательства, никогда не предается «констанции» явлений. Ишущим «описаний» он говорит прямо:
Не то, что мните вы, природа
Не слепок, не бездушный лик.
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык.[9]

  Владислав Ходасевич, «О Тютчеве», 1928
  •  

Тютчев писал изумительные стихи, и лучше «Silentium» не было ничего в поэзии. «Да, да, «волшебные думы», это так. Но он собой любовался, когда это писал, это чувствуется, и это все портит…» Тютчев и Достоевский ещё настоящими классиками не были...[10]

  Марк Алданов, «Истоки», 1945
  •  

Ему нужно было лишь узнавать лучшие, самые необходимые слова, не только наиточнейше выражающие смысл, но содержащие что-то сверх прямого смысла, слова, отбрасывающие тень и сияние. Конечно, стихи эти не с неба падали, их порождали высшая сосредоточенность, настроенность и бесстрашие. Пустынная дорога, идущая травяными полями или нивами, купы деревьев, лес на горизонте, небо и облака в нем помогали этой настроенности и тому бесстрашию перед богом, что давало ему заключать в слова сотрясающий душу ужас!
И вот оно — сказалось сразу двустрочием:
Были очи острее точимой косы
По зигзице в зенице и по капле росы
Ах, бог мой, как хорошо! Но не надо. Рано. Ведь даже «сумеречный свет звезд», «мглистый полдень» или «громокипящий кубок» его юношеского стихотворения вызвали бешенство пишущей братии, доморощенных знатоков отечественной поэзии. Что будет с очами «острее точимой косы»? Нет, не пришло еще время для этих стихов, оно придет через век, быть может, чуть раньше. Он еще раз, словно прощаясь, повторил вслух эти строки и дал им уйти в горло другого, грядущего поэта.[11]

  Юрий Нагибин, «Сон о Тютчеве», 1970-е
  •  

А тютчевские идеи, по остроумному определению Экштута, обретались в области интуитивного предвидения и вне области рационального расчёта. Их трудно было пустить в дело, и он это знал. Но его «бессильное ясновидение» жгло его изнутри, и он должен был ежечасно делиться с людьми мучившими его догадками. Странное явление ― этот окруженный слушателями неряшливый старик в поношенном сюртуке, с летающей прядью седых волос, язвительный, меткий, расточающий свой «очевидный для всех божий дар» в речах без видимой пользы. Впрочем, в вынужденном одиночестве, в дальней дороге, трясясь по российским ухабам, он начинает говорить с тем, пред кем следовало бы вообще-то хранить молчаниеsilentium, ― а он все-таки говорит. Языком поэзии. Как определить дар, которым наделен этот человек? Определить вроде бы просто, и современники определяли. Это ― «умение охватить все вокруг». Сопрягать несопрягаемое, сцеплять далёкое («далековатое»). Сочетать несочетаемое, подхватывает Экштут, изумленно созерцая амурные треугольники великого лирика.[12]

  Лев Аннинский, «Бессильный ясновидец», 2003

Примечания[править]

  1. Ф.И.Тютчев. Полное собрание стихотворений. Библиотека поэта. Большая серия. — Л.: Советский писатель, 1987 г.
  2. «69 этюдов о русских писателях»
  3. Коллектив авторов СПбГУ под ред. Н.Ю.Семёнова, под рец. акад. Фурсенко. «Управленческая элита Российской Империи (1802-1917)». — С-Пб.: Лики России, 2008. — 696 с.
  4. А.Белый. «Луг зелёный». Критика. Эстетика. Теория символизма: в 2-х томах. Том 1. — М.: Искусство, 1994 г.
  5. «В Ясной Поляне», сборник (Интервью и беседы с Львом Толстым), сост. и комм. В. Я. Лакшина. — М.: Современник, 1986 г.
  6. Ф. И. Тютчев. Полное собрание сочинений / Под редакцией П. В. Быкова. С критико-биографическим очерком В. Я. Брюсова, библиографическим указателем, примечаниями, вариантами, факсимиле и портретом — 7-е изд. — СПб.: Т-во А. Ф. Маркс, 1913. — С. VII—XLVII.
  7. Катаев В. Собрание сочинений в 9 т. Том 1. Рассказы и сказки. — М.: «Художественная литература», 1968 г.
  8. Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. С. 29-30.
  9. Ходасевич В.Ф. «Колеблемый треножник: Избранное» / Под общей редакцией Н.А.Богомолова. Сост. и подгот. текста В.Г. Перельмутера./ Москва, «Советский писатель», 1990 г.
  10. М.А. Алданов. «Истоки». — Париж: YMCA-Press, 1950 г.
  11. Ю. М. Нагибин, «Остров любви». Повести. — Кишинев.: Литература артистикэ, 1985 г.
  12. Лев Аннинский, «Бессильный ясновидец». — М.: «Дружба народов», №6, 2003 г.

См. также[править]