Записные книжки (Шаламов)

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

В качестве записных книжек Варлам Шаламов использовал общие тетради. Некоторые из них были похищены в 1978-9 годах, когда он стал плохо видеть и не мог контролировать сохранность архива, «друзьями» или сотрудниками КГБ во время несанкционированных обысков в его отсутствие. Часть была возвращена в 1990-е[1].

Все записи даны в авторском порядке.

Цитаты[править]

  •  

Ассонанс — это рифма, которую повторяет глухой.

  — 1955
  •  

Абсолютно неправдоподобны все сцены объяснения в любви у Чехова. — 1965

  •  

В Тимирязевском музее его многочисленные сотрудники смотрели на меня как на марсианина или ископаемое, вроде неандертальского воскрешенного — никто никогда, кроме экскурсий, в музее не бывает. Вход — бесплатный. — 7 февраля 1973

  •  

По поводу своих стихов я никогда не получил ни одного письма от ценителей и любителей — настолько это ничтожный малоценный товар. — июль 1973

  •  

Со страхом вспоминаю Сухуми, когда в черте города нельзя подойти к воде из-за трупов кошек и собак, воняющих страшным образом. В Сухими, чтобы подойти к воде, надо отъехать километров двадцать-сорок, немалый вес в бюджете времени. — октябрь 1974

  •  

Город — опрятный, как кошка. — октябрь 1974

  •  

Прерванное стихописание подобно прерванному половому акту, общение с поэзией — всегда общение с Аполлоном, с Богом. С небес тебя суют на кухню коммунальной квартиры. — 1977 или 1978

1957[править]

  • Народные названия трав как раз прошли звуковой отбор.
  •  

Раненые градусники с резиновыми повязками. — в больнице

  • Ему всё казалось, что за одну руку и ногу он привязан кем-то к кровати, и он бился, бился до утра. И только поняв, что это инсульт, паралич, он заснул.
  • Врачи приходят и уходят, а больные остаются.

1959[править]

  • Мы много пишем о Блоке, но настоящего его учителя просматриваем. Это — Фет.
  •  

Никому нельзя было доверить измятый старый рубль или зелёную, выцветшую от пота трешку. Бригадиров, что могли бы купить хлеба и не украсть деньги арестантов, — не было. «Потерял. Украли», — вот короткие ответы.
И завтра собирались новые рубли, и с новой надеждой вручались подлецу бригадиру, который, впрочем, был голоден так же, как и мы. — 1959 (о Колыме)

1960-е—1970-е[править]

  • Даже в 1956 году не было поздно повторить карьеру генерала де Голля. Но для этого нужна опора пошире и покрепче, чем моя семья тогдашняя, которая в трудный момент продала меня с потрохами, хотя отлично [знала], что, осуждая, толкая меня в яму, она гибнет и сама.
  • … чтение даже вчерашней газеты больше обогащает человека, чем познание очередного женского тела, да ещё таких дилетанток, не проходивших курса венских борделей, как представительницы прекрасного пола прогрессивного человечества.
  • Больше, чем я есть, я не хочу, чтобы меня показывали — ни современники, ни потомки, ни предки. Никакой аналогии с прошлым. Никакой компиляции из истории, истории, написанной до Хиросимы. Чтобы сохранить если не живую душу, то хоть скелет духовный.
  • Не только левее левых, но и подлиннее подлинных. Чтоб кровь была настоящей, безымянной.
  • Всю жизнь меня принимали за кого-то другого — то меньше, чем я, то больше.
  •  

— Вы знаете, что такое реликт? <…>
Живу, как метеорит, как инопланетный камень…

  • Неотвратимость — моя формула.
  • Даже инвалидность и то, что я живу на пенсию, в их глазах приобретает доблесть святости, героизма.
  • В кружках «прогрессивного человечества» создатели мод и носители слухов не расскажут больше того, что ты сможешь прочесть в завтрашней газете. <…> Всё это мне крайне надоело много лет назад, и, обрезав все отношения с миром, шесть лет я сижу в совершенном одиночестве и ни одного рассказа не выпускаю из стола, боясь подогрева и без того популярности, которой я вовсе не заслуживаю.
  • К сожалению, я поздно узнал о всём этом зловещем «Посеве» — только 25 января 1972 года от редактора своей книги в «Советском писателе», а то бы поднял тревогу и год назад. При моей и без того трудной биографии только связи с эмигрантами мне не хватало.
  • Ландау — глубоко необразованный некультурный человек, использующий для самых дешевых эскапад свои утверждения по вопросам, в которых он ничего не понимает.
  • Враг — единственная защита.
  • Двадцатые годы были временем, когда в явь, в живых примерах были показаны все многочисленные варианты, тенденции, которые скрывала революция.

1961[править]

  • Человеческий язык беден, а не богат. Он с трудом передает мысли и то далеко не всегда — только в идеале может передать — и не может передать сотой части чувств, их оттенков, полутонов, полунамёков.
  • Космонавту Гагарину московские писатели сделали страшный подарок — каждый подарил по книге с автографом и взяли с него слово все прочесть.
  • Время сделало меня поэтом, а иначе чем бы защитило.
  • Писатель, поэт не открывает никаких путей. По тем дорогам, по которым он прошел, уже нельзя ходить.
  •  

«Алые паруса». Бездарная Вертинская — Ассоль. «Реализм», гнетущий гриновское начало. Ведь «Алые паруса» — феерия! феерия! а тут провинциальный спектакль драмы Островского. — 27 августа

  •  

Прохожий иностранец. «У нас есть Могила неизвестного солдата, а у вас — неизвестного учёного». — 27 августа

  • Толстой гораздо проще, примитивнее Чехова. У Чехова и подтексты, и вторые планы, чего у Толстого вовсе нет.

1963[править]

  • Миф об узкогрудом ученом подходит к концу. Альберт Эйнштейн был последним из могикан этого как бы вечного типа учёного, рассеянного неряхи. На смену Эйнштейну и рядом с ним вырос Нильс Бор
  • Существует поэзия молодости. Это выражение правильное, точное. Но для того, чтобы выразить в искусстве эту поэзию молодости, понять её и показать, нужна зрелость, огромный душевный опыт.
  • Я тогда стал считать себя поэтом, когда увидел, что не могу фальшивить в своих стихах. И более. Правда, не всегда окончательно мне ясная, — я ещё не успел подумать, откладывал, — утверждалась в стихах как бы помимо моей воли. Правда водила моей рукой. Стихи предсказали разлуку с женой, и я стал верить в стихи, пущенные на «свободном ходу».
  • Мои взгляды — это взгляды большинства, если понимать.

1966[править]

  •  

Два человека сошлись в ненависти к ХрущёвуЭренбург и Твардовский, два сталинских любимца <…>.
Хрущёв сломал Твардовского и заставил служить антисталинизму. Твардовский этого никогда не простил и весь «Новый мир» после 18 октября 1964: только антихрущёвской политики, внимания, наблюдения. — резкая оценка Твардовского обусловлена отказом в публикации произведений Шаламова в «Новом мире» и неосведомлённостью о сложностях борьбы, которую Твардовский вёл с властью, будучи редактором[2]

  • Большая литература создаётся без болельщиков.
  • Что значит — отразить, как в зеркале? Зеркала не хранят воспоминаний.
  • Два года назад я считал себя лучшим человеком России.

1968[править]

  • В России был только один художник с палитрой будущего — Врубель.
  • Задача поэзии не ускорить, а притормозить время.
  • «Новый мир» — это глубокая провинция, безнадёжно отставшие литературные и общественные концепции устарели.
  • Одиночество — это не столько естественное, сколько оптимальное состояние человека. Двое — наилучшая цифра для коллектива. Трое — это ад. Всё равно, что тысяча. Вот рубеж: один, два.
  • Мои рассказы — это, в сущности, советы человеку, как держать себя в толпе.
  • Шоу оттого был так кровожаден (и восхвалял Сталина и т. д.), что был вегетарианцем.

1970[править]

  • Всякая уничтоженная разорванная бумажка <в забывчивости?> есть частичное самоубийство.
  • Как только кто-либо поправляет мои стихи — даже с самыми добрыми намерениями <…> — я теряю интерес навек к этому стихотворению, подобно тому, как кошка не принимает назад своего котёнка, побывавшего в чужих руках.
  • В канонической форме стихи удерживаются только крайним напряжением судьбы.
  • Я когда-то думал всерьёз заняться фонетикой русского языка — казалась белым пятном. Но судьба, предупреждая мои интересы, лишила меня слуха, выбила зубы и повредила вестибулярный аппарат.
  • Герцен? Чересчур журналист. Слишком выдавливал, как из тюбика, все красоты, какие есть в русской фразе.
  •  

Есенин и Достоевский, общая судьба русских поэтов. Есенин — поэт. Достоевский — поэт. Трагедия Есенина подобна трагедии, изображённой Достоевским. — далее в таблицах сопоставляет общие черты

  • Луноход. Пятьдесят лет назад нам обещали гораздо большее.

1971[править]

  •  

Если уж Пастернак не погиб от сотрудничества с таким антипоэтическим существом, как Ивинская, поэт и воистину бессмертен. — I

  •  

«Московские облака» могли быть сборником лучше «Дороги и судьбы», но будут худшим. Отсев — листов тридцать. То, чего нет в журнале, само по себе отсеивается десятикратно в редакции. А в спорах эти процедуры начинаются сначала. — I

  •  

Если бы я умер — причислили б к лику святых. — II

  •  

В пьесах Ибсена дело не в реализме, а в том, что им были найдены новые мировые схемы, умещающиеся и в современности. — II

  •  

Обилие беременных женщин в музеях. Зачем? Чтобы родить красивых. — II

  •  

Литература — это фельдшерское, а не врачебное дело. Литература — вся дилетантизм. — IV

III
  • Я тоже считаю себя наследником, но не гуманной русской литературы XIX века, а наследником модернизма начала века. Проверка на звук. Многоплановость и символичность.
  • Очерк документальный доведён до крайней степени художественной.
  • Я наследник, но не продолжатель традиций реализма.
  • Надежда все напечатать — прекрасный повод вытереть пыль, не более.
  • Огромный платный пляж в Серебряном Бору и тысячи топчанов, ещё заперто, и хорошо видно, что пляж пустой, и все топчаны свободны. Я приезжаю с перевоза с группой человек двадцать, не больше, на катере-перевозчике. После перевоза и покупки в свободной кассе билетов все устремляются на пляж первыми. Не просто входят, не просто бегут, а бегут вскачь, вбегают в ворота и бегут по пляжу, захватывая, отмечая, выбирая топчаны <…>. И только захватив место под грибком (грибков тоже десятки), или поближе к воде по берегу, все свободно оглядываются и неторопливо, уже поняв, что пляж пустой, начинают раздеваться. Рассея.
  • … круг «прогрессивного человечества» — «кусать и мстить, мстить и кусать».
  • Прожитому дню должен быть найден литературный эквивалент, тогда можно жить дальше.
  • Бунин — лишь тень Чехова. Реалистом Чехова назвать никак нельзя, импрессионист, символист, особая [трагичность].
  •  

Век дилетантизма.
Все революции делают дилетанты.

  • Стихи надо писать так, как Павлова танцевала — вытерла подошву и голой кожей касаться земли.
  • Толстой действовал разрушительным образом на литературный стиль, мастер деформации.
  •  

Реализм — это миф. Парадоксальным образом в прозу реализма удержан документ.
Никакой документальной литературы не существует. Есть документ — и всё. Документальная литература — это уже искажение сути, подделка подлинника.

  • Самиздат, этот призрак, опаснейший среди призраков, отравленное оружие борьбы двух разведок, где человеческая жизнь стоит не больше, чем в битве за Берлин.
  • Конституционный опыт, который я провожу на самом себе, заключается в том, что я никуда не хожу, не выступаю, не читаю, даже в гости не хожу, ко мне не ходит ни один человек, я не переписываюсь ни с кем, все равно подвергаюсь дискриминации. Не печатают стихи, снимают книгу с плана, [нрзб.], не печатают ни один рассказ, ни стихи — каждая (точка) проверена чуть не на зуб.
  • Когда кто-нибудь падает в воду, все друзья, привлечённые всплеском, разбегаются в стороны, пока круги на воде не затихнут.

1972[править]

  •  

Борисов-Мусатов вовсе не воспевал какие-то усадьбы. Он искал свет и искал его в листве, в кустах, цветах, травах и — в людях, которые у него тонкие, как листья, как тени листьев, и травы, и человеческие фигуры (платья) могут быть просвечены насквозь, как сад, необыкновенным художником. — 18 января

  •  

Прогрессивное человечество, как и всякое человечество, состоит из двух групп: авантюристов и [верующих].
В людях смешаны эти два качества.

  • Всем убийцам в моих рассказах дана настоящая фамилия.
  • Хитрованов поэтов не бывает.
  •  

Как ни хорош роман «Сто лет одиночества», он просто ничто, ничто по сравнению с биографией Че Гевары, по сравнению с его последним письмом… — II (с 18 июня)

  •  

Джалиль — это биография, а не стихи. — там же

  •  

Зрение помогает слуху. Феномен освещённого телефона. В темноте не слышу звонок телефона, но если аппарат освещен — слышу.
В чём тут дело? В напряжении нервов?

О Солженицыне[править]

Записи в тетрадях и на отдельных листах с пометой «С» или прямым упоминанием А. И. Солженицына, 1960-е — 1-я половина 1970-х.
  •  

— Для Америки, — быстро и наставительно говорил мой новый знакомый[3], — герой должен быть религиозным. Там даже законы есть насчёт [этого], поэтому ни один книгоиздатель американский не возьмёт ни одного переводного рассказа, где герой — атеист, или просто скептик, или сомневающийся.
— А Джефферсон, автор Декларации?
— Ну, когда это было. А сейчас я просмотрел бегло несколько ваших рассказов. Нет нигде, чтобы герой был верующим. Поэтому, — мягко шелестел голос, — в Америку посылать этого не надо, но не только. Вот я хотел показать в «Новом мире» ваши «Очерки преступного мира». Там сказано — что взрыв преступности был связан с разгромом кулачества у нас в стране — Александр Трифонович не любит слова «кулак». Поэтому я всё, всё, что напоминает о кулаках, вычеркнул из ваших рукописей, Варлам Тихонович, для пользы дела.
Небольшие пальчики моего нового знакомого быстро перебирали машинописные страницы.
— Я даже удивлён, как это вы… И не верить в Бога!
— У меня нет потребности в такой гипотезе, как у Вольтера.
— Ну, после Вольтера была Вторая мировая война.
— Тем более.
— Да дело даже не в Боге. Писатель должен говорить языком большой христианской культуры, всё равно — эллин он или иудей. Только тогда он может добиться успеха на Западе. <…>
Почему я не считаю возможным личное моё сотрудничество с Солженицыным[4]?
Прежде всего потому, что я надеюсь сказать своё личное слово в русской прозе, а не появиться в тени такого, в общем-то, дельца, как Солженицын. Свои собственные работы в прозе я считаю неизмеримо более важными для страны, чем все стихи и романы Солженицына. — 1963; Солженицын отрицал такой разговор[5]; комментарий В. В. ЕсиповаВарлам Шаламов и его современники», ч. 1, гл. 5): «Этот разговор, в историческое существование которого, теперь верят, пожалуй, все, кроме самого Солженицына, наверное, ещё многократно будет рассматриваться и в исследованиях этики, и в литературоведении, и в культурологии (раздел массовой культуры и шоу-бизнеса), и в политической истории — как потрясающий феномен XX века, как уникальный пример прагматизма в духовной сфере. Именно так воспринял эту «проговорку» Солженицына Шаламов, которому стали окончательно понятны и внутренняя сущность писателя, и его стратегия и тактика».

  •  

Чехов умел писать только не отрываясь, а безотрывно можно написать только рассказ, а не роман. — в разговоре с Солженицыным, 1963

  •  

В одно из своих [нрзб] чтений в заключение Солженицын коснулся и моих рассказов.
— Колымские рассказы… Да, читал[6]. Шаламов считает меня лакировщиком. А я думаю, что правда на половине дороги между мной и Шаламовым.
Я считаю Солженицына не лакировщиком, а человеком, который не достоин прикоснуться к такому вопросу, как Колыма. — 1962—64; комментарий Владимира ВойновичаПортрет на фоне мифа», 2002): «Насчёт лакировки Шаламов был не прав. Жизнь, которую невозможно отобразить иначе, как чёрными красками, перестает быть предметом, доступным искусству».

  •  

После бесед многочисленных с Солженицыным чувствую себя обокраденным, а не обогащённым. — 1960-е

  •  

Мир С. — это мир подсчётов, расчётов. — 1965

  •  

У С. есть любимая фраза: «Я этого не читал». — 1968

  •  

Через Храбровицкого сообщил Солженицыну, что я не разрешаю использовать ни один факт из моих работ для его работ. С. — неподходящий человек для этого. — 1968; Солженицын всё равно их использовал[7]

  •  

С. — вот как пассажир автобуса, который на всех остановках по требованию кричит во весь голос: «Водитель! Я требую! Остановите вагон!» Вагон останавливается. Это безопасное упреждение необычайно… — 1968

  •  

На чём держится такой авантюрист?
На переводе!
На полной невозможности оценить за границами родного языка, те тонкости художественной ткани (Гоголь, Зощенко) — навсегда потерянной для зарубежных читателей. <…>
Для заграничного издателя, принимающего новый роман нового светила, важно нечто вовсе примитивное…

  •  

Тайна Солженицына заключается в том, что это — безнадёжный стихотворный графоман с соответствующим психическим складом этой страшной болезни, создавший огромное количество непригодной стихотворной продукции, которую никогда и нигде нельзя предъявить, напечатать. Вся его проза от «Ивана Денисовича» до «Матрёниного двора» была только тысячной частью в море стихотворного хлама[8].
Его друзья, представители «прогрессивного человечества», от имени которого он выступал, когда я сообщал им своё горькое разочарование в его способностях, сказав: «В одном пальце Пастернака больше таланта, чем во всех романах, пьесах, киносценариях, рассказах и повестях, и стихах Солженицына», — ответили мне так: «Как? Разве у него есть стихи?» <…>
А сам Солженицын, при свойственной графомании амбиции и вере в собственную звезду, наверно, считает совершенно искренне — как всякий графоман, что через пять, десять, тридцать, сто лет наступит время, когда его стихи под каким-то тысячным лучом прочтут справа налево и сверху вниз и откроется их тайна. Ведь они так легко писались, так легко шли с пера, подождём ещё тысячу лет.

  •  

О работе пророка: <…> деньги тут брать нельзя — ни в какой форме, ни сегодня, ни завтра.
Солженицын десять лет проработал в наших архивах. Всем было объявлено, что он работает над важной темой: Антоновским мятежом.
Мне кажется, что главных заказчиков Солженицына не удовлетворила фигура главного героя Антонова. Как-никак, кулак-то кулак, но и бывший народоволец, бывший шлиссельбуржец.
Безопаснее было отступить в стоходские болота и там выуживать поэтическую истину. Но истины в «Августе 1914» не оказалось.
Невозможно и предположить, чтобы продукцию такого качества, как «Август 1914» мог в нынешнем или прошлом веке доставить в редакцию любого журнала мира — и роман примут к печати. За два века такого слабого произведения не было, наверное, в мировой литературе. <…>
Всё, что пишет С., по своей литературной природе совершенно реакционно.

  •  

Одно из резких расхождений между мной и С. в принципиальном. В лагерной теме не может быть истерики. Истерика для комедий, для смеха, юмора. — 1970

  •  

Деятельность Солженицына — это деятельность дельца, направленная на узко личные успехи со всеми провокационными аксессуарами подобной деятельности.[9]1971

  •  

Солженицын — писатель масштаба Писаржевского, уровень, направление таланта примерно одно. — 1971

  •  

Ни одна сука из «прогрессивного человечества» к моему архиву не должна подходить. Запрещаю писателю Солженицыну и всем, имеющим с ним одни мысли, знакомиться с моим архивом. — 1972

  •  

Я охотно принимаю Вашу похоронную шутку насчёт моей смерти[10] и с гордостью считаю себя первой жертвой холодной войны, павшей от Вашей руки.
Если уж для выстрела по мне потребовался такой артиллерист, как Вы, — жалею боевых артиллеристов.
Но ссылка на «Литературную газету» не может быть удовлетворительной и дать смертный [приговор]. Дают его стихи или проза.
Я действительно умер для Вас и таких друзей <…> в Солотче, где гостил у Вас всего два дня. Я бежал в Москву… от Вас, сославшись на внезапную болезнь.
Что меня поразило в Вас — Вы писали так жадно, как будто век не ели и [нрзб.] было похоже — разве что на глотание в Москве кофе… <…>
Оказалось, главная цель приглашения меня в Солотчу не просто работать, не скрасить мой отдых, а «узнать Ваш секрет».
Дело в том, что, кроме «превосходных романов, отличных повестей, [со] стихами — плохо».
Вы [их] написали невообразимое количество, просто горы. Вот эти-то стихи мне и довелось почитать в Солотче ещё две ночи, пока на третье утро я не сошел с ума от это графоманского бреда, голодный добрался до вокзала и уехал в Москву. <…>
Проза — это одно, поэзия — это совсем другое. Эти центры и в мозгу располагаются в разных местах. Стихи рождаются по другим законам — не тогда и не там, где проза. <…>
И ещё одна претензия есть к Вам, как к представителю прогрессивного человечества, от имени которого Вы так денно и нощно кричите о религии громко: «Я верю в Бога! Я религиозный человек!» Это просто бессовестно. <…>
Я знаю точно, что Пастернак был жертвой холодной войны, Вы — её орудием.[11]

  — неотправленное письмо, 1972-74
  •  

Пастернак был поэт мирового значения, и ставить его на один уровень с Солженицыным нельзя. Конечно, если кто-нибудь из них (Пастернак, Солженицын) заслужил, выбегал, выкричал эту премию — то это, конечно, Солженицын. — 1974

О записных книжках[править]

  •  

[В записях о Солженицыне] Шаламов напоминает не просто о непосильности ноши мессии для любого писателя, а о громадном потенциале опасности, скрытом в любого рода «обмирщенном» проповедничестве, которое на поверку оказывается новым идейным вождизмом или претензией на него.[12]

  Валерий Есипов, «Провинциальные споры в конце XX века», 1999

Примечания[править]

  1. И. П. Сиротинская. Примечания // Шаламов В. Новая книга: Воспоминания. Записные книжки. Переписка. Следственные дела. — М.: Изд-во Эксмо, 2004.
  2. Есипов В. В. Варлам Шаламов и его современники. — Вологда: «Книжное наследие», 2007. — С. 71-76.
  3. Они познакомились в редакции «Нового мира» в 1962 году. (прим. И. П. Сиротинской)
  4. Отказ от соавторства по «Архипелагу ГУЛАГ» («С Варламом Шаламовым», добавление 1995).
  5. «С Варламом Шаламовым», добавление 1997.
  6. Вряд ли внимательно, видимо, только «бегло просмотрел». В воспоминаниях «С Варламом Шаламовым» искажённо интерпретирует «Надгробное слово» — совершенно, видимо, не зная содержания. (прим. Сиротинской)
  7. В. В. Есипов, «Варлам Шаламов и его современники», ч. 1, гл. 5.
  8. Парафразировано в неотправленном письме (см. ниже).
  9. Стратегия Солженицына на завоевание доверия у Хрущёва приносила плоды, что было антипатично Шаламову и он не раз потом называл Солженицына «дельцом». (прим. Сиротинской)
  10. Высказывание Солженицына в первом издании «Архипелаг ГУЛАГ» (примечание к гл. 2, ч. 4) и «Бодался телёнок с дубом» (удалено из изданий этих книг как минимум с 1991 г.): «умер Шаламов», которым он отреагировал на письмо Шаламова в «Литературную газету», опубликованное 23 февраля 1972. При этом Солженицын тоже, как и большинство советских писателей, выступал с отречениями от публикации за рубежом своих произведений («ЛГ», 1968, № 20). (прим. Сиротинской)
  11. Шаламов В. Т. Воспоминания / подгот. текста и коммент. И. П. Сиротинской. — М.: Олимп, Астрель, АСТ, 2001. — С. 368-380.
  12. Провинциальные споры в конце XX века. — Вологда, Грифон, 1999. — С. 208-213.

Ссылки[править]