Цитаты о Владимире Георгиевиче Сорокине

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

Здесь представлены цитаты других людей о Владимире Сорокине и его творчестве в целом.

Цитаты[править]

  •  

Когда в начале 80-х годов мы познакомились с художником Свеном Гундлахом, <…> он был очень удивлён, увидев меня. Он собирался увидеть горбатого 40-летнего человека с косыми глазами, подволакивающего ногу, который бегает по помойкам от КГБ.[1]рассказывал раньше 2002, т.к. парафразировалось Л. Данилкиным[2]

  — Владимир Сорокин, 2012
  •  

Кит или слон? Грета Гарбо или Марлен Дитрих? Лемешев или Козловский? Платон или Аристотель? Beatles или Rolling Stones? Пелевин или Сорокин? Чего молчишь? Отвечай![3]

  «Vogue» (Россия)
  •  

Главная фигура Второго Русского Авангарда, «могильщик литературы», «русский де Сад»[4], Сорокин со временем вырос из всех этих определений и сделался просто великим литератором, <…> хотя и сочиняет он чаще про гной и сало, чем про «свеча горела»[5], русский лес и прочую муть. Вот увидите, абитуриенты ещё будут писать вступительные сочинения на тему «Гнилое бридо[6] в раннем творчестве Сорокина» или «Категория обсосиума[7] в романах «Норма» и «Очередь».[2]

  — редакция «Афиши», 2002
  •  

Сорокин был первым литературным ди-джеем. Он сэмплировал специальные книжки, которые мы обычно подсовываем под ножки буфета, и складывал полученные результаты на лейбле Ad Marginem (книжный аналог отвязного Ninja Tune)[3]

  — Fакел, 2001 или 2002
  •  

Сам великий и ужасный, фекально-генитально-ледяной фантаст Сорокин на самом деле, разумеется, не произвёл ничего, кроме двух десятков цитат и одного театрального либретто. И — никто не заметил, включая «Идущих вместе».

  Роман Арбитман, «Лем Непобедимый», 2006
  •  

Из ныне живущих Сорокин — фигура равновеликая разве что Солженицыну. В том, что Сорокин сделал именно для литературы. Хотя, вполне возможно, что именно литературный вклад его гораздо больше и серьёзнее Солженицынского.

  Дмитрий Бавильский, «Полтинник Сорокина», 2005
  •  

Пелевин отличается от Владимира Сорокина, как плебей от барина. Барин брезгливо перебирает чужие стили, отыскивая самое натуральное, будь то классический XIX век или классический соцреализм. Плебей хватает всё без разбора, абы в дело пошло. Кто из них хуже или лучше, я не могу сказать. По мне, оба неприятны как чтение и оба интересны как современные культурные феномены, отражающие распадающееся культурное сознание, которое уже не стремится к единству, а чувствует себя вольготно именно в само́м процессе распада.

  Павел Басинский, «Виктор Пелевин: человек эпохи реализма», 1999
  •  

Писателя из Сорокина не получается. <…> В нём нет разделения автора и текста. Сорокин сам и есть текст. Сам себе солитёр.
Когда в журнале «Октябрь» я предложил посадить Сорокина в тюрьму[8], было почему-то много шума. Хотя тюрьма — единственная для Сорокина возможность стать писателем (либо самоубийство <…>). Это единственная возможность разделения автора и текста — рождения литературной судьбы[9]. В тюрьмах вообще сидели не последние писатели <…>! Сорокин своей прозой заслужил право на тюрьму. Не то ведь пропадёт, ей-Богу, слависты да «ад маргинемы» его скушают! Я искренне желаю Сорокину посидеть! Талантливый же человек! — см. комментарий Сорокина[10]

  — Павел Басинский, «Сам себе солитёр», 2000
  •  

Читая сегодняшние полосы «Культура» ведущих газет, постоянно испытываешь чувство «дежа вю». Где-то ты это уже читал, причём почти в тех же самых выражениях. <…>
В этом есть своего рода удобство. Каждый выпуск газеты не должен ошеломлять, как не должны ошеломлять нас ежедневные выпуски новостей. Потому что если они будут ежедневно нас ошеломлять, можно сойти с ума. Если каждый день на экране не будут мелькать примерно одни и те же политические персоны, вам станет так же тревожно и непривычно, как если бы каждое утро менялся цвет кафеля в вашей ванной комнате или климат за окном. <…>
Но порой это доходит до абсурда.
Например, «Известия» с какой-то патологической регулярностью выносят на первую страницу фотографии трёх писателей: Паоло Коэльо, Виктора Пелевина и Владимира Сорокина. Причём одни и те же. Учитывая то, что размещаются они примерно на том же месте, где раньше коммунистические органы печатали Маркса, Энгельса и Ленина, эффект «дежа вю» получается потрясающим.[11]

  — Павел Басинский, «Ужас „Шлема“», 2005
  •  

Принося в жертву собственную индивидуальность и отвергая претензии какого-либо дискурса на истинность и самоценность, Сорокин использует и присваивает энергию, высвобождаемую агонией узнаваемого стиля, а маска его демонической безучастности сродни маске пчеловода, выскребающего мед, собранный пчелами. Сорокин эксплуатирует энергию смерти.<…> Его естественным образом привлекают только те объекты, которые в состоянии аккумулировать энергию смерти — именно эта энергия истекает в процессе переворота, композиционной перверсии, когда вторая, постсимуляционная часть повествования начинает жить по семантическим законам насилия и зауми.[12]

  Михаил Берг, «Литературократия. Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе», 2000
  •  

Сорокин в принципе отказывается от собственного голоса, и не кокетства ради. Он вырывает себе язык. Вырывает себе язык буквально, и это довольно мучительный процесс, который этот человек, этот писатель осуществляет на протяжении многих лет. <…> Это не просто жонгляж, это не просто демонстрация своих возможностей <…>. Я вижу в этом очень сильную внутреннюю затрату, и очень сильную степень отчаяния, и довольно высокую степень отваги.[13]

  Константин Богомолов, 2015
  •  

Весь русский постмодернизм сосал — питаясь классическими либо соцреалистическими образцами; Владимир Сорокин — типичный вампир, напитанный соками Бабаевского, а впоследствии принявшийся сосать уже из фэнтези, стремительно вошедшего в моду, и насосавший целую «Трилогию».

  Дмитрий Быков, «SOSущая тоска», 2006
  •  

Сорокин есть жрец, магик, а его тексты — оккультное исследование. Разговоры о постмодернизме совершенно неуместны — даже русский концептуализм, с таким блеском деконструированный Сорокиным, далеко не исчерпывается постмодернизмом.

  Михаил Вербицкий, «Ведро живых вшей», 1998
  •  

На литературном поле, вытоптанном, поруганном, выжженном тяжёлой артиллерией Владимира Сорокина, [недолго осталось восходить чахлым былинкам, представляющим собой] отчёты по ситуации или учебник жизни в беллетристической форме. Стараниями Сорокина литература осознала свою имманентную тоталитарность и, поняв, существовать перестала. Литература может существовать отныне только как насмешка над собой либо как труд графомана.[14][15]

  Лев Данилкин, 1996
  •  

Когда он перешел с рассказов на романы, у многих от отчаяния руки опустились. Погнался, дескать, за «Букером». Великолепный рассказчик, а губит себя «не тем» жанром. Оказалось — нет. Чем дальше Сорокин уходит от традиционных своих «штучек» — тем интерес её его читать. От порнографии к чистому реализму, от постмодерна к добротной фантастике. <…>
Сорокин всегда писал хорошо. Как орловский помещик.[16]

  — Александр Вознесенский, Евгений Лесин, «Человек — мясная машина», 2004
  •  

Сорокин предлагает читателю объективную картину психической реальности. Это — портрет души, без той радикальной ретуши, без тех корректирующих искажений, которые вносят разум, мораль и обычай. <…>
Сорокин показывает распад осмысленной, целеустремлённой, телеологической вселенной «совка». Его тема — грехопадение советского человека, который, лишившись невинности, низвергся из соцреалистического Эдема в бессвязный хаос мира, не подчинённого общему замыслу. Акт падения происходит в языке. Герои Сорокина, расшибаясь на каждой стилистической ступени, обрушиваются в лингвистический ад. Путешествие из царства необходимости в мир свободы завершается фатальным неврозом — патологией захлебнувшегося в собственной бессвязности языка. <…>
Сорокин воссоздаёт сны «совка», точнее — его кошмары, <…> у Сорокина сны непонятны,..

  Александр Генис, «Виктор Пелевин: поле чудес», 1997
  •  

… [Пелевина и] Сорокина <…>, ярче всех представляющих постсоветскую литературу, связывает интерес к советскому бессознательному как источнику мифотворческой энергии.

  — Александр Генис, «Пелевин: поле чудес», 2009
  •  

Раньше о Сорокине-человеке была известна лишь история про штырь, на который он напоролся в детстве; от пожизненного шока он пытается оправиться посредством создания своих текстов. <…> Словом, из загадочного графа Монте-Кристо, мстителя за все мучения, претерпленные от русской литературы, он стал весьма антропоморфным персонажем со своими милыми странностями. Уж и дети малые знают, что для Сорокина признаться в том, что он ел говно[17], гораздо проще, чем сказать, что он прочёл роман «Бесы»: при слове «культура» этот человек берёт ложку и отправляется в уборную.[18]

  Лев Данилкин, 2000
  •  

Разумеется, я как-то представлял его, но не предметно: комбинация черненьких буковок на обложке книги, расположенная выше названия. Классическая иллюстрация к тезису о смерти автора. Странно, что этот человек вообще мог иметь какую-то телесную конфигурацию. Думаю, если бы в дверь вошел Грибоедов или Шарлотта Бронте, степень причудливости события была бы примерно той же. Классик, надо сказать, и выглядел причудливо. словно явился не по собственной воле, а был вызван на спиритическом сеансе. <…>
Жёстким приёмом, сходным с изнасилованием, Сорокин выявлял внутреннюю агрессивность любого, даже самого литературного, дискурса. <…>
Сорокин доводил чужие тексты «до ума», до логического конца, до текстуального оргазма, который всегда тушуется автором.
Луддит-максималист, он уничтожал любые встречавшиеся на его пути «языковые машины»; любой речевой жест, от разговорной реплики до толстовского романа, по Сорокину, несёт в себе первородный грех — всё, что связано с языком, ложно, заражено предыдущими контекстами и идеологиями. Язык. состоящий из слов, — худший посредник в общении между телами. <…>
Ни одно из слов в его огромном собрании сочинений не принадлежало ему, Владимиру Сорокину: идеальный киллер, он никогда не прокалывался, не оставлял на местах расправы следов. <…>
Люди, не знавшие Сорокина, удивляются его текстам. Но их шок гораздо меньше того, какой был у знакомых автора. Это как если бы андрей-рублёвская икона время от времени блевала на молящихся. <…>
Грубо говоря, он, в принципе, может потребовать у вас «помучмарить фонку»[19]; вы у него — ни в коем случае. Впрочем, скорее всего, вы и сами осечётесь: его внешность вовсе не располагает к эксцентричному поведению — это в высшей степени благообразный человек, по сравнению с которым Ганнибал Лектер показался бы лохом из подворотни на Пушкинской. Рослый, худощавый, чрезвычайно широкоплечий человек с очень правильными, благородными чертами лица. Холеные ногти. Белоручка. Барин. Мраморный истукан с воловьими глазами. Почти будда.
Модель его поведения взята из древнекитайской литературы: благородный ван. Исполненный сдержанного аристократизма. <…>
Благородный ван вообще очень тяжёл в общении. Брать интервью у Сорокина — пытка, которой, должно быть, подвергают в аду провинившихся журналистов. Обычно автор просто мычит что-то нечленораздельное; после каждой «фразы» он вздыхает с такой грустью, что вам хочется прекратить свое издевательство и закончить разговор немедленно. Если вы хотите, чтобы у вас получилось хотя бы две странички оригинального текста, берите с собой не менее десятка кассет по 90 минут каждая. Если на каждой из них окажется хотя бы три полных предложения — вам может позавидовать Опра Уинфри: вы настоящий мастер разводить людей на разговоры по душам. <…> Классик московского концептуализма имеет обыкновение высказывать свои мысли, уперевшись в кулак.
<…> приходится признать, что это довольно неинтересный человек, о котором, хочешь не хочешь, судишь по его текстам. В одном сорокинском абзаце события гораздо интереснее, чем во всей его жизни.[2]

  — Лев Данилкин, 2002
  •  

Для меня Сорокин всегда был писателем-композитором, [в прозе которого самое интересное] — это не акты дефекации, которые там случаются время от времени, а то, как Сорокин конструирует форму, и то, как это связано с музыкальными формами. У Сорокина в текстах можно обнаружить вариации, сонату.[20][21]

  Леонид Десятников, 2002
  •  

У Володи есть врождённое, наверное, заикание, и когда с ним общаешься в первый раз, такое ощущение, что он говорит как терминатор. Это интересный факт: не просто заикание, а стремление его скрыть, спрятать. Заикание — это важная литературная фигура, потому что в литературе, начиная с Библии, заикаются те, кто видел Бога. Моисей был заикой.[2]

  Александр Иванов, до 2002
  •  

Для меня он элитарный писатель для узких слоёв артистической интеллигенции.[16]

  — Александр Иванов, 2004
  •  

И пусть Хайям вино, пускай Сорокин сперму и говно поют себе усердно и истошно…[22]

  Тимур Кибиров
  •  

Сорокинский текст это литературность как таковая, мясо письма, вполне равнодушное к своей собственной семантике, инфинитив дискурсивности. Но поскольку дискурсивность реализуется только в чьей-то речи и поскольку всякий субъект речи транслирует самость, а авторство всегда заражено идеей абсолюта, последовательное следование литературе оборачивается насилием и полным расхерачиванием машины желаний. В поисках зон, свободных от смыслов, Сорокин много внимания уделяет испражнениям, как самой несемантизированной универсалии <…>. Другой способ достичь чистого письма без трения — впадание в чужие дискурсы, в готовые типы речи <…>. чтение Сорокина похоже на длинный-длинный секс уже за пределами страсти или на сильный трип, в котором странно сочетаются пронзительная ясность и сермяжная тупизна. <…> Сорокин при этом удивительно красив, несколько заторможен в жестах и речи, похож на настоящего русского писателя-помещика и очень артистично ест и пьёт. Может быть, это последний человек, о котором можно сказать — Великий Русский Писатель.[23]

  Вячеслав Курицын, «Владимир Сорокин», 1999
  •  

Кусок абсолютно нечитаемого текста, ввинчивающегося в достаточно динамичное повествование, — фирменный приём Сорокина.[24]

  Алла Латынина, «Рагу из прошлогоднего зайца», 2001
  •  

… можно согласиться с Борисом Гройсом[25]: Сорокин действительно ремифологизирует соцреализм, а вернее: реритуализирует его, но не путем контакта с другими, древними и новейшими мифологиями. Сорокин апеллирует не к внешнему, а к внутреннему контексту соцреализма: вся мифологичность извлекается из структуры соцреалистической традиции — соцреализм как бы возвращается к своему структурному ядру. Во-вторых, при такой трансформации все стилевые элементы как бы разгоняются до своего максимума, при этом «культурное» переходит в «природное», и наоборот. В соответствии с этой логикой дискурсивная власть переводится во власть насильственную, телесную, сексуальную, причем образы, выражающие эту власть, неизменно вызывают непосредственную эмоциональную реакцию — чаще всего отвращение. В-третьих, — и это, пожалуй, самое важное — происходящая «деконструкция» не только просвечивает соцреалистические клише архаикой ритуала, но и, наоборот, освещает миф тоталитарной семантикой. С одной стороны, ценности соцреалистического мирообраза резко травестируются: поиск, нацеленный на социальную интеграцию, в буквальном смысле приводит к экскрементам, унижению, садистическому насилию. Но, с другой стороны, именно эти моменты нарушающие миметическую инерцию соцреалистического дискурса, и знаменуют окончательный переход в измерение мифа. Обнажение абсурдности дискурса совпадает с торжеством мифологического порядка. Вот источник внутренней противоречивости концептуализма: отвратительное и абсурдное воплощают здесь мифологическую гармонию, достигнутая гармония вызывает рвоту.

  Марк Липовецкий, «Современная русская литература» (том 2), 2003
  •  

Это не то же, что интеллигентный человек. Во всех своих действиях он соблюдает определённый ритуал и не переступает его. В его отношениях с родственниками, друзьями — всегда присутствует ритуальная фигура, за которую нельзя переступать.[2]

  Андрей Монастырский, до 2002
  •  

[У] Владимира Сорокина <…> очень много слов. <…> Терминообразных, придуманных, сленговых, матерных. Экспроприированных у разных писателей, мемуаристов, политиков, философов. Мёртвых. Так как других слов любимец пожилых германских славистов, безвозрастных составителей газетной светской хроники и юных продвинутых интеллектуалов попросту не знает. И знать не хочет. И никак не может допустить их существования. О том и пишет свой многолетний довольно длинный текст.

  Андрей Немзер, «Не всё то вздор, чего не знает Митрофанушка», 1999
  •  

Писатели, похожие на Сорокина, мне безразличны. Он всегда использует один и тот же приём. И прочтя один его рассказ, остальные вы можете не читать. Кто-то, конечно, должен был убить социалистический реализм, но теперь он мёртв, и вы не может уже продолжаться кормиться этим. И в определённом смысле настоящий социалистический реализм намного более интересе, чем пародии на него. Эти книги так забавно читать сейчас.

 

People like Sorokin I don’t care for. Basically he has only one trick— after you’ve read one story you don’t have to read any of the others. It’s destructive writing. Somebody had to destroy socialist realism, but now it’s dead and you can’t keep feeding off it. And in a sense the real socialist realism is more interesting than the parodies of it. It’s so weird to read that stuff now.

  Виктор Пелевин, интервью Салли Лэрд, 1993-94
  •  

Мне кажется иногда, что <Сорокину>, этому большому художнику, не хватает теплоты к фантомам своего воображения — тогда они таяли бы ещё быстрее.

  — Виктор Пелевин, интервью Коммерсантъ, 02.09.2003
  •  

Собственно говоря, Сорокин и дал мне социальный заказ на написание одного из моих романов — «Числа». Когда мы были в Японии, он как-то сказал: «Виктор, вам непременно следует написать версию «Лолиты», только о мальчиках. Сможете?». Я очень старался, но не уверен, что получилось именно то, чего хотел Владимир.[26][27]

  — Виктор Пелевин, интервью «Комсомольской правде», 02.09.2003
  •  

Мужчины, чуть заикаясь от застенчивости, начинают объяснять, что давно и старательно испекают символическое причастие прогресса для России. Бюджет огромный. Алхимическую реторту духа курируют международные духи добра. Но вот беда, сначала никак не выходило похоже на конфету. А потом по русскому обычаю украли все деньги и проебали все говно. Даже символическое — так что теперь не спасает и Фрейд.
— А вы, Владимир Георгиевич, из хулиганства и злобы так хорошо слепили, что мы и мечтать не смели-с… Не представляете, как совпадает с методическим вектором. Вы из издевательства сделали. А мы не могли на полном серьезе и за большой бюджет… Давайте дружить, вот что-с…
— А что мне надо будет делать?
— Да все то же самое-с. Говорите о говне красиво. Красиво и немного нервно. А мы уж не останемся в долгу перед своим певцом.
Героя отводят в горницу, и он падает спиной на опричную перину.

  — Виктор Пелевин, «Бэтман Аполло», 2013
  •  

… очень как раз обаятельным было несовпадение с его текстами этого мягчайшего образа интеллигентного молодого человека, правильного во всех отношениях,..[2]

  Павел Пепперштейн, до 2002
  •  

… о ком это? — нескончаемая вереница («очередь»!) разных обыкновенных людей прошлого («прошлое» здесь — чистая условность, время у Сорокина всегда в скобках) <…>. У них один язык, одна музыка, одни песни, одна поэзия, один — пусть многократно меняющийся и повторённый в разных версиях — ландшафт и один — от позапрошловековой помещичьей усадьбы до современного бандитского притона — образ жизни. Они — разные, но только акциденциально. Эссенциально они — одно. Это одно я бы, вместе с Игорем Смирновым (хотя не точно в его формулировке), обозначил словом «психизм», психизм как вся сумма реакций, интенций, <…> как не-сознание. Все они — комки психизма в растворе никем не отрефлексированной жизни. Вот тут, можно было бы подумать, Сорокин будет «сознавать за них», станет их сознанием, так сказать. Ничего подобного! Сорокин никогда бы не стал предаваться столь пошлому занятию. <…> Сорокин придумал <…> или, если хотите, создал общую конструкцию <…> для всех его сюжетов. Он, исходя из того, что все эти «комки психизма» всегда одни и те же, взял сачок и вытащил их из мутного раствора жизни, заполняющего «аквариум времени». А в каком они теперь времени? — Да ни в каком.
И тут Сорокин становится мастером научно-фантастического жанра. Он видит, как эти комки психизма бьются в конвульсиях на стеклянных столах его лаборатории. Как им выжить без родного раствора своего времени? Ведь психизм невозможен без своего времени, в отличие от сознания, которое осознаёт себя во времени и тем самым от него освобождается. Нет, они не погибнут! <…> сорокинские «лабораторные герои» поведут себя так, как если бы вся энергия их предсмертных конвульсий была претворена их автором в машинный эксцентризм их безумия. Здесь машинности гораздо больше, чем безумия, в этом — новизна эксперимента.[28]

  Александр Пятигорский, 2001
  •  

Сорокин начинал как писатель-медиум. <…> Как принципиальный не-автор он был по определению невинен, сколь бы чудовищные речевые массы не протекали сквозь него. Струение симптомов не переходило в диагноз, не поддавалось морализации. Невыгодная в практическом плане, неавторская позиция 80-х была этически безупречной.
Но СССР растворился, репрессия утратила былую брутальность, массовидная речь выдохлась, а литература стала профессией. Удержать неавторскую позицию в чистом виде стало невозможным, и из медиумической скорлупы стал вылупливаться новый автор — Владимир Сорокин-2.

  Михаил Рыклин, «Борщ после устриц. Археология вины в «Hochzeitsreise» В. Сорокина», 1997
  •  

Обнажение изнанки коллективной речи — фирменный знак раннего Сорокина. Он принадлежит к числу тех редких в истории литературы скрипторов (в письме прежде всего что-то записывающих, переписывающих), которым изначально открылось нечто настолько существенное, что оно обречено на повторение. Собственно, об этом существенном — о насильственноcти коллективной речи, о её деструктивном потенциале — знали многие, но Сорокин первым начал работать с эти контекстом систематически. <…>
Явление тела у Сорокина всегда происходит неожиданно, как извержение вулкана.
<…> писатель сознаёт себя канализационной трубой, через которую прокачивают каловые массы коллективного бессознательного.
Когда коллективные тела вступают в эпоху распада, писатель-медиум пытается работать с продуктами этого распада так же, как делал это раньше. Здесь, однако, возникает… трудность: в фазе распада эти тела одновременно самопародийны и открывают в себе такие запасы нерастраченного цинизма, что из их дистанционного созерцателя писатель рискует превратиться в их соперника и конкурента.

  — Михаил Рыклин, «Медиум и Автор», 1998
  •  

Пелевин никак не относится к истинам и морали, по крайней мере в своей писательской ипостаси, потому что логическая операция, которой он служит, сильнее его. Можно сказать, что он последовательно очищает свой ум от любых ценностных категорий, стремится к некоей окончательной свободе, когда человек лишен любой здешней ценности и самого «здесь и сейчас». <…> Примерно то же осуществляет Сорокин, но только ему не надо проводить операцию по ампутации ценностей, он избавлен от них изначально, потому что существует в пространстве текста, чистых риторических стратегий. Отсюда явное различие: Сорокин многостилен, его язык бесконечно разнообразен, а язык Пелевина не знает «чужого слова», речевой интерференции.[29]с тезисом об ампутации ценностей не согласен, например, Марк Липовецкий[12]

  Андрей Степанов, «Уроборос: плен ума Виктора Пелевина», 2003
  •  

Каждая новая книга Пелевина — это событие. Как, впрочем, и каждая новая книга Сорокина. Эти двое парадоксальным образом воспроизводят на свой постмодернистский лад классическую оппозицию Толстой-Достоевский, хотя кто из них «Толстой», а кто «Достоевский» так сразу и не скажешь. И уж тем более непонятно, кто при них двоих «Чехов» и скоро ли появится «Горький».
Сорокин издаётся в последние годы книжечками,..[30]

  Виктор Топоров, «Шведский стол Пелевина», 2010
  •  

… в этом и состоит главная доблесть Сорокина: обладая феноменальным чутьём ко всему болезненному и патологическому, что есть в мире, он безошибочно указывает пальцем на язву. И не только указывает, — надавливает на гнойник, и гной, кровь, физиологические выделения брызжут струёй в не всегда подготовленного читателя. Отсюда — большое количество людей, не принимающих Сорокинской отталкивающей эстетики, отсюда же и множество поклонников, оценивающих именно точность удара.
Когда-то Сорокин высказался в моём присутствии <…>: «Я занимаюсь разрушением табу». Это меня тогда ужасно резануло: зачем разрушать последние табу в мире, который и так едва стоит на ногах? Разумеется, всем нам известно, что культура живет в отрицании, новое рождается наперекор прошлому. Но, вместе с тем, культура представляет собой и палимпсест, старые надписи не стираются, всё идёт в ход, а новация очень быстро становится традицией, и процесс созидания идёт об руку с процессом разрушения. По этой причине намерение сокрушить табу не вызвало у меня большого восторга: устаревшие табу отмирают сами собой.

  Людмила Улицкая, «Неоязычество и мы», 2004
  •  

Анусы и фекалии в нашей литературе считаются прерогативой Сорокина. <…> Видать, у мудрого Сорокина была избушка лубяная…[31][32]

  Елена Ямпольская, «Пионерская правда», 2003

Отдельные статьи[править]

Примечания[править]

  1. [https://www.1tv.ru/shows/na-noch-glyadya/vypuski/gost-vladimir-sorokin-na-noch-glyadya-vypusk-ot-21-03-2012 На ночь глядя // Первый канал, 21.03.2012]
  2. 2,0 2,1 2,2 2,3 2,4 2,5 Сердце Сорокина. Лев Данилкин разговаривает с Владимиром Сорокиным // Афиша. — 2002. — №8 (79), 29 апреля—12 мая.
  3. 3,0 3,1 Владимир Сорокин. Утро снайпера. — М.: Ад Маргинем, 2002. — С. 366. — Тираж 20000 экз.
  4. Эпитет применяли к нескольким людям, начиная с Достоевского.
  5. Из стихотворения Бориса Пастернака «Мело, мело по всей земле…» (1946).
  6. «Кисет» (1983) из сб. «Первый cубботник».
  7. «Землянка» (1985).
  8. Авгиевы конюшни // Октябрь. — 1999. — № 11.
  9. Вариант распространённой мысли как минимум с начала XX века.
  10. Правила жизни: Владимир Сорокин // Esquire, 2006.
  11. Литературная газета. — 2005. — №48.
  12. 12,0 12,1 Глава одиннадцатая // Липовецкий М. Паралогии: Трансформации (пост)модернистского дискурса в русской культуре 1920—2000 годов. — М.: Новое литературное обозрение, 2008. — 848 с.
  13. «От Сорокина ожидать деятельности по перечислению денег в фонд нельзя!» // Colta.ru, 6.02.2015.
  14. Л. Данилкин. Лицо русской литературы минувшего года в свете “Букера-96”. Субъективные заметки // Книжное обозрение, 10 декабря 1996.
  15. А. М. Зверев. Черепаха Квази // Вопросы литературы. — 1997. — №3.
  16. 16,0 16,1 Независимая газета. — 16.09.2004.
  17. Глеб Шульпяков. …И запируем на просторе // Независимая газета, 25.05.2000.
  18. Книга Пир // Афиша, 1 ноября 2000.
  19. «Геологи» из «Первого cубботника».
  20. Известия, 12 августа 2002.
  21. Вячеслав Огрызко. Владимир Сорокин. 2003.
  22. Алла Латынина. «Сrazy quilt Владимира Сорокина» // Новый мир». — 2014. — № 3.
  23. Современная русская литература с Вячеславом Курицыным. Guelman.Ru
  24. Литературная газета. — 2001. — № 10 (5825), 7-13 марта.
  25. Гройс Б. Стиль Сталин // Утопия и обмен: Стиль Сталин. О новом. Статьи. — М. , 1993. — С. 91-3.
  26. Виктор Пелевин: Оргазмы человека и государства совпадают! // Комсомольская правда, 02.09.2003.
  27. Виктор Пелевин: Оргазмы человека и государства совпадают! (Вин Пеле!) на pelevin.nov.ru
  28. Игорь Смирнов и Владимир Сорокин // Новая Русская Книга. — 2001. — № 1.
  29. Русский журнал. — 11 сентября 2003.
  30. Виктор Топоров. Шведский стол Пелевина // «Актуальные комментарии», 17 декабря 2010.
  31. Елена Ямпольская. Пионерская правда // Русский курьер. — 2003. — №92 (10 сентября).
  32. Пионерская правда на pelevin.nov.ru — официальном сайте творчества Пелевина