Цитаты о Станиславе Леме

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

Сюда добавляются цитаты других людей о Станиславе Леме и его творчестве в целом. Высказывания из произведений-первоисточников следует вносить, если в Викицитатнике пока нет статей о них, либо наиболее общие и недлинные из уже существующих.

Цитаты[править]

  •  

На скрещении влияний Жюля Верна, Герберта Уэллса и Карела Чапека, западной и советской научной фантастики, на стыке философии и кибернетики, науки и искусства Станислав Лем нашел своё собственное неповторимое лицо, свой стиль. Но его творчество не стало смесью этих разнородных элементов: все составные части пошли на переплав, откуда вышел качественно совершенно новый, чистый и сверкающий благородный металл.[1]

  Кирилл Андреев, «Станислав Лем», 1960
  •  

Творчество Лема — это впитывание тем, приёмов и стиля американской научной фантастики, преодоление её влияния и потом воинствующая борьба с нею за победу в литературе о будущем великой социальной Мечты.[2][3]

  Александр Казанцев, «От планеты смерти до облака мечты», 1960
  •  

На фоне польской литературы эротизм Лема, мне кажется, может быть самым трагическим.

 

Na tle polskiej literatury erotyzm Lema wydaje mi się może najbardziej tragiczny.[4]

  Станислав Гроховяк, «Три высоты», 1961
  •  

Надо, наконец, чётко сказать, что степень оригинальности и смысла, которой Лем достиг в фантастической литературе, тем более удивительна, что его творчество представляет собой явление, в современном польском писательстве абсолютно изолированное.

 

Trzeba wreszcie wyraźnie powiedzieć, że stopień oryginalności i znaczenia, jaki Lem osiągnął w literaturze fantastycznej jest o tyle bardziej zaskakujący, o ile jego twórczość stanowi zjawisko w polskim pisarstwie współczesnym absolutnie odosobnione.

  — там же
  •  

Я думаю, что никто не знает, как это угрызть, с какой стороны? Как подступиться к твоим книгам и не оконфузиться? — ответ на письмо Лема от 29 августа

  Славомир Мрожек, письмо Лему, 10 ноября 1964
  •  

Художественная палитра Лема столь же многообразна, как и его знания. Какой бы темы он ни касался и какой бы жанр ни использовал, захватывающе интересная фабула, острые психологические конфликты, драматические повороты действия держат в плену любого читателя независимо от того, сможет ли он оценить всю глубину замысла, уловить спорность исходных посылок и парадоксальность конечных выводов.
Всякую фантастическую ситуацию Лем может довести до логического предела, граничащего с абсурдом. <…> На первом плане остаётся идейная задача, ради которой и написана та или иная вещь.[5]

  Евгений Брандис, 1965
  •  

В книгах Лема события никогда не завершаются триумфальным шествием победителей. Герои «Непобедимого» отступают, уходят с космического плацдарма. А с героями «Магелланова облака» и «Солярис» мы прощаемся на перепутье, после самого трудного часа их жизни и накануне новых испытаний. Казалось бы, они потерпели поражение. Но весь путь размышлений и поступков, который мы проходим вместе с этими людьми, неотразимо убеждает в том, что именно здесь и прорастает зерно победы. Не простой, не легкой победы, а выстраданной, таящей в себе перспективы новых путей и новых трудностей.
Эта сложность размышлений, которая порождена масштабностью проблем и многозначностью концовок, особенно характерна для книг Лема.[6]по просьбе редакции тома БСФ подписано Германом Титовым[7]

  Рафаил Нудельман, «Пути к неизведанному», 1965
  •  

Вообще триумф Лема не поддаётся никакому описанию — его встречали в СССР как космонавта, высадившегося на Луне, — только что на улицах народ не ревел.

  Борис Стругацкий, письмо Аркадию Стругацкому, 29 октября 1965
  •  

Он небольшого роста, с быстрыми движениями и весёлыми тёмными глазами. Он часто усмехается, а говорит так стремительно, что едва успеваешь следить за его мыслями. Но хотя он следует мгновенно возникающим мысленным ассоциациям, он в то же время очень обстоятелен, а фразы его так точно сформулированы и отточены, что кажется, будто он просто вслух читает какую-то книгу, а когда он на секунду останавливается, чтобы перевести дух или перейти к следующей мысли, думаешь, что он просто перелистывает страницу. <…>
<В его библиотеке> книги, кажется, скоро выживут из кабинета своего хозяина-сотни, тысячи книг, на многих языках и по самым диковинным разделам науки, которые теснятся на полках, лежат на столах, нераспечатанными пачками сложены на полу.[8]

  — Кирилл Андреев, «Четыре будущих Станислава Лема», 1966
  •  

... у Лема есть ещё и оформление сцены, так сказать бутафория, декорации. Как он не похож этими декорациями на многих других фантастов! У тех они просто «наполнитель», ведь нужно же дать герою какую-нибудь профессию, во что-то одеть его, посадить на какой-то корабль... У Лема, если уж профессия-то, значит, о ней говорят в научных кругах, её ждут и предчувствуют; если одежда — то из таких загустевающих в воздухе хлопьев, в которые нас завтра оденет химия; если корабль, то, хотя, быть может, и не в точности такой, который завтра понесет экипаж к Марсу, но все же — один из «реальных» проектов, опубликованных в общенаучном журнале... Это именно корабль, а не фантастический «наполнитель»! <…>
Лем — писатель сложный, сложный по языку, по образности, по философии. Всё это слито воедино в его творчестве.

  — Б. В. Бирюков, Ф. В. Широков, О «Сумме технологии», об эволюции, о человеке и роботах, о науке... (Опыт оценки), 1968
  •  

Поклонники его таланта <…> не переставали поражаться многогранности его интересов и научной эрудиции, позволившим ему писать произведения столь различные по жанровым признакам, что трудно было поверить в их авторскую идентичность.[9]

  Владимир Дмитревский, «Прежде всего постараться понять», 1973
  •  

Дарко Сувин, <…> а с ним марксисты <…>: Питер Фиттинг, Фредрик Джеймсон и Франц Роттенштайнер, — являются официальными агентами польского писателя Станислава Лема на Западе. <…> все они без исключения представляют собой звенья единой цепи передачи распоряжений от Станислава Лема, ведущего функционера Коммунистической партии[10]. Возможно, этот Лем является целым комитетом, а не лицом (поскольку пишет разным стилем, и иногда демонстрирует знание иностранных языков, а иногда — нет), созданным Партией за Железным занавесом для захвата монопольной властной позиции для манипуляции общественным мнением посредством критических и педагогических публикаций, что является угрозой всей сфере нашей научной фантастики и свободному обмену мнениями и идеями в ней. <…> Сейчас, как мне кажется, кампания, направленная на утверждение Лема в качестве крупного писателя и критика, теряет почву. Она начинает встречать серьёзный отпор: сегодня считается, что творческие способности Лема были переоценены, а грубая, оскорбительная и глубоко невежественная критика им американской научной фантастики зашла слишком далеко и оттолкнула от него всех, кроме приверженцев Партии (и я — один из тех, кого она оттолкнула в наибольшей степени)[11]. — Во многом Дик отзывается на эссе «Science fiction: безнадёжный случай — с исключениями»[12], а также на польское издание «Убика», состоявшееся по предложению Лема, за которое издательство предлагало выплатить Дику гонорар только в злотых[13] либо прилететь в Польшу за счёт издательства[14]. Если бы Дик догадался взять первые буквы фамилий Сталина, Ленина, Энгельса и Маркса, то получил бы «St. LEM», что могло бы стать для него главным аргументом для доказательства его идефикса[15].

 

… Darko Suvin, <…> with him are three Marxists <…>: Peter Fitting, Fredric Jameson, and Franz Rottensteiner who is Stanislaw Lem's official Western agent. <…> all of them without exception represent dedicated outlets in a chain of command from Stanislaw Lem in Krakow, Poland, himself a total Party functionary (I know this from his published writing and personal letters to me and to other people). For an Iron Curtain Party group — Lem is probably a composite committee rather than an individual, since he writes in several styles and sometimes reads foreign, to him, languages and sometimes does not — to gain monopoly positions of power from which they can control opinion through criticism and pedagogic essays is a threat to our whole field of science fiction and its free exchange of views and ideas. <…> I think, though, at this time, that their campaign to establish Lem himself as a major novelist and critic is losing ground; it has begun to encounter serious opposition: Lem's creative abilities now appear to have been overrated and Lem's crude, insulting and downright ignorant attacks on American science fiction and American science fiction writers went too far too fast and alienated everyone but the Party faithful (I am one of those highly alienated).[16][17]

  Филип Дик, письмо в ФБР, 2 сентября 1974
  •  

Лем каждый раз пишет Общую Теорию Всего.[18]комментарий Лема: «метко, но ядовито»[18]

  Ян Блоньский, до 1981
  •  

Возможно, его интуитивный, литературный подход более убедителен, чем строго научная статья или туманный философский трактат.

 

His intuitive and literary approach perhaps does a better job of convincing readers of his views than any hard-nosed scientific article or arcanely reasoned philosophical paper might do.

  Дуглас Хофштадтер и Дэниел Деннет, «„Я“ разума, или Глаз разума», 1981
  •  

Полагаю, можно сказать, когда дело доходит до вашего видения человечества, то вы находитесь где-то посередине между Конрадом и Уэллсом.

 

I suppose one could say that you stand at a point mid way between Conrad and Wells when it comes to your vision of humanity.[19]

  Реймонд Федерман, 1981
  •  

Я думаю, что Лем одарён необычным ономатологическим талантом. Разве что один лишь Виткацы может соперничать с ним на этом поле.

  Станислав Бересь, «Так говорил... Лем» (гл. «В паутине книг», 1981-82)
  •  

Тема, которую он подчёркивает в большинстве своих работ, заключается в том, что машины будут когда-нибудь такими же как человек, Homo sapiens, а, возможно, и будут превосходить его. Г-н Лем имеет почти Диккенсов гений, отчётливо понимая трагедии и комедии будущих машин; смерть кого-то из его андроидов или компьютеров повергает читателя в скорбь.

 

The theme he stresses in most of his work is that machines will someday be as human as Homo sapiens and perhaps superior to him. Mr. Lem has an almost Dickensian genius for vividly realizing the tragedy and comedy of future machines; the death of one of his androids or computers actually wrings sorrow from the reader.

  Филип Фармер, интервью The New York Times, 2 сентября 1984
  •  

Понять Лема можно, пожалуй, только вдумавшись в его идею всемогущества и «миротворения», и наряду с этим — в постулат космического «пантеизма». Он тогда предстанет перед нами — неким Коркораном или Доббом — сфотографированным у своих ящиков и несколько сконфуженным доводом о несоответствии между «обычностью» собственной, человеческой биографии и божескими прерогативами, которые ему неожиданно придала творческая «омнипотенция». Всматриваясь в мир, который создал, он ищет в нём черты собственного лица, требует, чтобы рассеялся мрак, скрывающий тайны Космоса и его собственного существования и при этом переживает этитическую дилемму демиургии. Мы застаём его в этой позе, в которой он напоминает мальчика, увлечённого — как много лет назад — функционированием им же самим сконструированного «удостоверенческого» королевства, в центре которого едва можно различить «поднимающийся из небытия контур Дома Домов, Замок невообразимо Высокий, с его запретной, непроизносимой, даже в приступе наивысшей смелости не названной Тайной Центра».[20]перевод: М. В. Безгодов, 2000

  Ежи Яжембский, послесловие к сб. «Библиотека XXI века», 1986
  •  

Советская фантастика 60-х годов не была советской — она была польской. И первым автором советской фантастики был Станислав Лем. Именно он реабилитировал жанр идеологически и литературно.

  Зеев Бар-Селла, «Status quo vadis (Введение в теологию космических полётов)», 1987
  •  

Герои Лема, встретившись с проблемой, отправляются в библиотеку и ведут замораживающую в жилах кровь битву с энциклопедией.[21]

  Джон Тирни, «Фанатик домашней кухни», 1987
  •  

Значение работы Лема выходит далеко за пределы Польши. Я убеждён, что, не будь его романов, развитие советской фантастической литературы было бы замедлено. Лем как бы преодолел психологический барьер, сделал шаг, позволивший иным писателям продолжить это движение вперёд.[22]

  Кир Булычёв, «Человек современный», 1988
  •  

Польские читатели и писатели-фантасты давно не обижаются, когда критики ведут разговор отдельно о «польской фантастике» и о «фантастике Станислава Лема». Тут никаких намёков на культ личности, боже упаси! Просто нужно отдавать себе отчёт в том, что это совершенно несопоставимые по величине (разнопорядковые, как скажут ученые-естественники) литературные миры...

  Вл. Гаков, «Свет в конце туннеля», 1989
  •  

В шестидесятые годы <…> маленькая квартира Ариадны Громовой с книжными полками вместо стен и перегородок была большим домом Фантастики. <…> туда однажды примчался из театра Высоцкий, чтобы спеть Станиславу Лему <…> «Протопи ты мне баньку по-белому» и «Охоту на волков». Володя был очень болен, петь ему было нельзя, и он спел всего две песни, но непроницаемый европеец пан Станислав Лем закрылся рукой и заплакал…[23]

  Александр Мирер, «Наперекор судьбе», 1990
  •  

... Лем — не только писатель, но и вдумчивый читатель, просеивающий ради «грамма радия» тонны словесной руды — и научной, и беллетристической. Сам пан Станислав, кажется, не придаёт этому особого значения и со свойственной ему иронией добродушно замечает, что книжки заполнили подвал[24] и теперь ему негде хранить картошку.[21]

  Владимир Борисов, «Голос жителя Земли», 1991
  •  

... три буквы его фамилии — словно мерседесовский треугольник — служат гарантией качества. <…>
Мыслеход Станислава Лема устремился в будущее, но аккумуляторы его заряжены энергией сопротивления несовершенству современного мира.[25]

  Святослав Бэлза, «Кассандра электронной эры», 1991
  •  

Станислав Лем — редкостное явление в культуре XX века. Блестящий и самобытный писатель и в то же время социолог, философ-рационалист, склонный к точному математическому мышлению. Неудержимый фантазёр и — сухой аналитик. Писатель удивительно разносторонний; он, как сказал бы Достоевский, «выскочил из мерки». Кажется, он перепробовал все фантастические жанры — от классической «научной фантастики» до рецензий на фантастику, ещё не написанную. Не делал он только одного: не писал на потребу рынка.
Он стал одним из первых, а может, и первым, кто ещё в начале пятидесятых годов провидел кибернетическую революцию, перевернувшую нашу цивилизацию.
<…> интеллектуальная проза Лема до предела насыщена мыслью <…>.
Бегло охарактеризовать, «разъяснить» этого уникального писателя — задача невыполнимая, хотя бы потому, что его творчество связано с огромным пластом европейской культуры, с трудами философов, социологов, корифеев точных наук, с современной инженерией и, разумеется, с мировой литературой. От Платона до Норберта Винера и от Аристофана до Хорхе Луиса Борхеса — таков диапазон его привязанностей. Творчество Лема — это целый мир, читателя ждет увлекательное путешествие — каждого свое, ибо каждый найдёт свой маршрут. — эссе от издательства «Текст», опубликованное в 1-м томе первого собрания сочинений Лема на русском языке[26]

  — «Читаем Лема — значит, не всё потеряно», 1992
  •  

... соединение им дилемм ультрасовременной науки и древнейших космогонических ересей, его ослепительная виртуозность в построении формальных конструктов — всё это отмечает его как одного из самых значительных нф-писателей нашего века и отличительных голосов мировой литературы.

 

... his fusion of dilemmas from ultramodern science and the oldest cosmogonic heresies, his dazzling formal virtuosity — all mark him as one of the most significant sf writers of our century, and a distinctive voice in world literature.[27][28]

  Дарко Сувин, Энциклопедия научной фантастики, 1993
  •  

Краковский оракул.[29]полученное по поводу его обширной публицистики

  — народное прозвище, 1990-е
  •  

Ни в одном из своих рассказов Лем не даёт читателю возможности почувствовать грусть по причине чьей-то смерти. <…> Его герои омерзительны, им нельзя доверять, и прежде чем мы успеем кого-то полюбить, он погибает. — со слов Марека Орамуса; комментарий Лема: «Абсолютно с этим не согласен. Воннегут не читал те двадцать три книги, которые вышли на английском, поэтому его знакомство с моим творчеством довольно фрагментарное. <…> Кроме «Расследования», где действие происходит в пределах морга, их оказалось совсем немного.» («Я — Казанова науки», 1995)

  Курт Воннегут, до 1995
  •  

НФ и философское творчество Лема (одного, видимо, из последних мыслителей-энциклопедистов), обычно тесно смыкающееся в большинстве его произведениях, представляет собой уникальный литературный и общекультурный феномен 2-й половины 20 века. Обычно в НФ романах и рассказах писателя, многие из которых входят в золотой фонд современной НФ, «обкатывались» его оригинальные и смелые философские концепции,..[30]

  В. И. Борисов, Вл. Гаков, «Энциклопедия фантастики. Кто есть кто», 1995
  •  

Чуждость, [показываемая в художественной прозе] Лема, всегда в самой своей сути непроницаема, даже если бы мы могли назначить какие-то антропоморфичные определения.

 

Obcość u Lema zawsze jest w samej swej istocie nieprzenikniona, choćbyśmy umieli jej przypisać jakieś antropomorfizujące określenia.[31]

  — Ежи Яжембский, «Чёрный сценарий», 1999
  •  

Судьба наградила нас сверх меры: Лем относится к разряду невозможных явлений. Если бы он не существовал, никто бы не смог его выдумать.[32]

  Пшемыслав Чаплиньский
  •  

Лем, меняя взгляды, всегда охватывает более ранний этап, никогда не сжигая за собой мосты. <…> Лем сегодняшний, выражающий катастрофические опасения, не является кем-то радикально отличающимся от Лема давнего, оптимистично смотрящего в будущее, поскольку их обоих объединяет убежденность, что сущность положения человека и человечества определяет превосходство возможностей над необходимостями.[33][34]

  — Пшемыслав Чаплиньский, «Станислав Лем — спираль пессимизма», 2002
  •  

Лем не пессимист, а просто реалист, который борется с нашей путанной жизнью и обеспечивает альтернативу вульгарному, некритическому оптимизму о судьбе человечества, который пронизывает большую часть Западной культуры.

 

Lem is not a pessimist, simply a realist struggling to come to terms with the wast maze of life and to provide an alternative to the blatant, uncritical optimism about humanity's destiny that pervades much of Western culture.[35]

  Джордж Манн, «Громадная энциклопедия научной фантастики», 2001
  •  

Пока приблизишься к Лему
измучает тебя волнение.
Такие науки осилил умом —
с ним чувствую себя юнцом.
Вызывает сомнение, что он реальный,
возможно, Лем — виртуальный.
Ведь от людей он укрылся
в произведений своих лабиринте. — перевод: В. И. Язневич, 2007

  Чеслав Милош, эпиграмма к 80-летию Лема, 2001
  •  

На Леме я учился НФ. Он был первым автором, которого я читал. Мне повезло, что есть настолько прекрасное введение к этому жанру. Я думаю, что творчество Лема — одно из крупнейших достижений мировой научной фантастики. Кто не читал Лема, не может утверждать, что знает этот жанр.

 

Na Lemie uczyłem się SF. Był pierwszym autorem, którego czytałem. Miałem szczęście mieć tak wspaniałe wprowadzenie do tego gatunku. Myślę, że twórczość Lema należy do największych osiągnięć światowej fantastyki naukowej. Kto nie czytał Lema, nie może uważać, że zna ten gatunek.[36]

  Анджей Сапковский, 2002
  •  

Пожалуй, только компрометирующее соседство [с научными фантастами] препятствовало Нобелевской премии, обошедшей автора, который заслужил награду больше доброй трети её лауреатов.

  Александр Генис, «Три Соляриса», 2003
  •  

Даже разрабатывая языки описания литературы, Лем всегда находится на её стороне, а не на стороне теории. Просто потому, что больше всего поражает его опыт чтения как эмпирический процесс, столкновение индивидуальности читателя с текстом, рождающиеся на этом поле соглашения — и неизбежные недоразумения. Таким читателем, внимательно приглядывающимся к автору в процессе писания, к себе самому над книгой, к другим читателям, к институтам литературной жизни как к инстанциям потребительским, решающим зачастую судьбу сочинения, будет Лем как литературный критик. <…>
В литературно-критических текстах Лема есть и зерно неверия в «вневременную» ценность его суждений, ибо мы высказываемся всегда только в некоем здесь и сейчас, в такой, а не другой, ситуации и контекстах. В критике нет непоколебимой веры в «объективность» свойств сочинения и его эстетических ценностей, что проповедовали ученики Ингардена. Лем всегда говорит с позиции частной точки зрения и хотя свои суждения доносит решительно, и даже аподиктически, никогда не признает за собой права на высказывания с какой-то божественной перспективы, охотно признается в незнании тех или иных подробностей, то есть он всегда говорит от имени конкретного «я», погруженного в историю и личный или общественный опыт, никогда — от имени безличной методологии.

 

Nawet produkując języki opisu literatury Lem jest więc zawsze po jej stronie — a nie po stronie teorii. Po prostu dlatego, że najbardziej frapuje go doświadczenie lektury jako proces empiryczny, zderzenie osobowości czytelnika z tekstem, rodzące się na tym polu porozumienia — i nieuniknione nieporozumienia. Takim czytelnikiem przyglądającym się bacznie autorowi w procesie pisania, sobie samemu nad książką, innym czytelnikom, instytucjom życia literackiego jako instancjom odbiorczym, decydującym często o losie dzieła, będzie Lem jako krytyk literacki. <…>
Jest więc w krytycznoliterackich tekstach Lema ziarno niewiary w wartość „ponadczasową” jego sądów, bo wypowiadamy się zawsze tylko w jakimś tu i teraz, w takiej a nie innej sytuacji i kontekstach. Nie ma w krytyku niewzruszonej wiary w „obiektywność” cech dzieła i jego estetycznych wartości, którą żywili uczniowie Ingardena. Lem mówi zawsze z partykularnego punktu widzenia i choćby swe sądy wygłaszał zdecydowanie, a nawet apodyktycznie, nigdy nie przyzna sobie prawa do wyrokowania z jakiejś boskiej perspektywy, chętnie przyzna się do niewiedzy w takiej czy innej szczegółowej kwestii, jednym słowem, mówi zawsze w imieniu konkretnego „ja”, zanurzonego w historii i jednostkowym czy społecznym doświadczeniu, nigdy — w imieniu bezosobowej metodologii.

  Ежи Яжембский, «Сцилла методологии и Харибда политики», 2003
  •  

Рационалистический натуралист с метафизическими продолжениями.[37][38]

  Павел Околовский, 2003
  •  

Мы хотим отдать должное литературному труду, проницательность и сила воздействия которого на развитие информатики не имеют прецедента.[39]

  — руководство университета Билефельда на церемонии присвоения степени почётного доктора «за выдающиеся достижения в области информатики», 13 ноября 2003
  •  

Это ум поистине ренессансный и в этом отношении является феноменом своего времени.

 

Jest to umysł prawdziwie renesansowy i pod tym względem stanowi fenomen swoich czasów.[40]

  Лукаш Голембиовский, «Сбываются предсказания», 2004
  •  

Редко я встречаю кого-то, кто как Станислав Лем так настойчиво проник в мир, которого мы не понимаем. Несмотря на то что его романы касались серьёзных тем, он сохранял чувство юмора и дистанции к тому, что ещё только должно произойти.

 

Rzadko spotyka się kogoś, kto jak Stanisław Lem tak wnikliwie przenikał świat, którego my nie rozumiemy. Mimo że jego powieści dotykały poważnych tematów, zachował poczucie humoru i dystansu do tego, co dopiero miało się wydarzyć.[41]

  Анджей Вайда, 28 марта 2006
  •  

Я утверждаю, что если бы не Лем, не было бы изменений в Восточной Европе. Потому что политические дела оппозиции читывала, как правило, оппозиция — в то время, когда Лема читали все: партийные и беспартийные, военные и гражданские, левая оппозиция и правая. И учились от Него, что всё решает человек, что правительства технократов — это вредное обольщение, что самый большой враг человека — это бюрократия... <...> я думаю, что это из-за его книг прогнил весь лагерь социализма. В конечном счёте, с этой идеей считались. <...> Лем никогда не получал Нобелевскую премию, потому что, по мнению Красных Ветеранов из Шведской академии «НФ-литература — это не литература», и кроме того, антисоциалистическая... Если бы не это — был бы стопроцентным нобелиатом. Но он не жаловался. — Францишк Шляхциц в 1972 г. заявил Лему, что «внутренние органы» будут стараться систематически поддерживать его кандидатуру при выдвижении на премию от Польши, однако через год Шляхцица лишили фактической власти (письмо Лема М. Канделю, октябрь 1974)

 

Twierdzę, że gdyby nie Lem, nie byłoby zmian w Europie Wschodniej. Bo polityczne dzieła opozycji czytywała zazwyczaj opozycja — podczas gdy Lema czytali wszyscy: partyjni i bezpartyjni, wojsko i bezpieka, opozycja lewicowa — i prawicowa. I uczyli się od Niego, że o wszystkim decyduje człowiek, że rządy technokratów to szkodliwa ułuda, że największym wrogiem człowieka jest biurokracja... <...> sądzę, że to jego książki rozłożyły cały obóz socjalizmu. Ostatecznie to idee się liczą. <...> Lem nigdy nie otrzymał Nobla — bo zdaniem Czerwonych Weteranów ze Szwedzkiej Akademii Literatury „literatura SF to nie literatura” — a ponadto anty-socjalistyczna... Gdyby nie to — byłby murowanym noblistą. Ale nie narzekał.[42]

  Януш Корвин-Микке, «Вечный Лем», 15 апреля 2006
  •  

Чтобы доставить как можно меньше беспокойства почитателям своего таланта, великий фантаст уходил из жизни постепенно: он давал нам возможность смириться с этим неизбежным фактом. Больше десятилетия назад Лем окончательно перестал писать фантастику. Несколько лет назад ограничил себя в футурологии. Незадолго до смерти перестал давать интервью и выступать даже с краткими комментариями на естественнонаучные темы. <…>
Даже в тех жанрах, где он считал себя любителем, он часто выходил в лидеры… <…>
Чтобы вместо точки явить многоточие, Лем подумал — и законсервировал свои постройки на веки вечные. <…>
Как и положено человеку-эпохе, Станислав Лем ушел красиво, прихватив с собой нашу веру в таблицу умножения. Мы все ещё допускаем, что дважды два — четыре, но прежней убеждённости уже нет.

  Роман Арбитман, «Лем Непобедимый», 2006
  •  

Хотя каждая его книга смело исследует новые измерения, они все представляют общий голос, в котором смешиваются искромётный интеллект, сатирическая непочтительность, поразительные научные спекуляции и иконоборческие социально-политические идеи. Лем всегда немного в стороне от толпы человечества,..

 

Although each volume boldly pioneered new dimensions, they all exhibited a common voice that blended sparkling intelligence, satirical irreverence, startling scientific speculations, and iconoclastic sociopolitical insights. [Lem] always a bit aloof from the herd of humanity,..[43]

  Пол Ди Филиппо, 2007
  •  

Станислав Лем был одним из немногих творческих умных философов XX века, визионерским умом.

 

Stanisław Lem to był jeden z niewielu twórczych umysłów filozoficznych XX wieku, umysł wizjonerski.[44]

  Богуслав Вольневич, 2010
  •  

Тексты Лема вообще похожи на северное сияние: они наполнены яркими играми рациональности, пёстрыми ярмарками разума, пронизывающего всё и вся… Но это свет не греющий, тепла в нём нет.[45]

  Дмитрий Володихин, «Три Солярис», 2014

О произведениях[править]

О которых статей в руВЦ нет и не предвидится.
  •  

Фоном событий рассказа «Чёрное и белое» является поставленная стоиками и ими же впервые характерным способом решенная проблема теодицеи <…>. Совершенный Бог допускает зло, потому что оно служит гармонии мира, и поэтому в конечном счёте также служит добру; зло по своей сути является отсутствием добра — как тень отсутствием света. Вся материя представленных в тексте Лема событий в прах разбивает эту теорию древних. Зло у Лема лежит в первооснове, является бытием более ощутимым, чем каменные колонны, ибо активным и бессмертным — как всё возрождающееся личное намерение причинения вреда. Имея совесть, невозможно понять, как действия «чёрного» могут быть оправданы.
Обращает на себя внимание однозначность этого текста: зло в нём является злом и ничем иным, никаким не заменителем, сведённым к обыденным вещам — таким, как эгоизм, глупость или болезнь. В рассказе отсутствуют организаторы убийства, то есть заказчиком является сам исполнитель. Его мотивы поэтому кристально чисты, хотя и чёрные. Нравственное зло, а именно о нём речь, — это что-то изначальное и бескорыстное. Беллетристика Лема в этом вопросе вписывается в традиционное направление рациональной теологии, или шире — метафизику всякого разумного существования (топософию, как её определяет Лем в своём «Големе XIV»). Покровительствуют ему св. Августин в своём «О граде Божием» и св. Ансельм, который в трактате «О падении диавола» на вопрос: почему падет злой ангел? — отвечает: исключительно потому, что хочет этого. Покровительствует Лему, конечно, и Достоевский. Лем показывает, чем является бескорыстное зло в человеческом исполнении, как действует в нас дьявольство — одинаковое в Катыни, Треблинке или Камбодже Пол Пота. В светском смысле можно сказать, что он представляет теологию дьявола.
Зло, по мнению Лема, интеллектуально: разумно, хитро, предусмотрительно, скрупулёзно; и что ещё более важно, оно имеет характер: терпеливо, настойчиво, упорно, и даже героично (четыре последовательных покушения).. — перевод: В. И. Язневич, 2012

  Павел Околовский, «Теология дьявола Станислава Лема» (Stanisława Lema teologia diabła), 2011

Отдельные статьи[править]

Примечания[править]

  1. Лем С. Магелланово облако. — М.: Детгиз, 1960. — С. 5-12. — Тираж: 215000 + 100000 экз.
  2. Москва. — № 10. — 1960.
  3. Станислав Лем. Вторжение с Альдебарана. — М.: Изд-во иностранной литературы, 1960. — 225-234.
  4. Trzy wysokości — копия статьи на официальном сайте Лема.
  5. «Астронавты» и «Магелланово облако» С. Лема // От Эзопа до Джанни Родари. — М.: Детская литература, 1965. — С. 296–299.
  6. Библиотека современной фантастики. Том 4. Станислав Лем / составитель: Ю. С. Новиков. — М.: Молодая гвардия, 1965. — С. 5-10.
  7. Белла Клюева. Здравствуйте, я ваша бабушка! // Если. — 2003. — № 3. — С. 268-298.
  8. Станислав Лем. Магелланово облако. — М.: Детская литература, 1966. — Серия: Библиотека приключений. 2-я серия. — Тираж: 300000 экз. — С. 5-20.
  9. Ст. Лем, Солярис. Эдем. М., 1973. — С. 6.
  10. Глава шестая, 19 // Геннадий Прашкевич, Владимир Борисов. Станислав Лем. — М.: Молодая гвардия, 2015. — Серия: Жизнь замечательных людей.
  11. М. Отставнов. Другой Лем // Компьютерра. — 2001. — № 15 (17 апреля).
  12. Станислав Лем: "Сложно удивляться тому, что мы страдаем от своего рода российского комплекса" (интернет-конференция) // РИА Новости, ИноСМИ.ru, 17-27 января 2006.
  13. «Так говорил... Лем» (гл. «Милые времена»), 2001
  14. В. И. Язневич (lemolog). Пояснение на форуме Фантлаба о С. Леме, 19 января 2012.
  15. В. И. Язневич. Комментарии к гл. «Милые времена» // Станислав Лем, Станислав Бересь. Так говорил... Лем. — М.: АСТ, Хранитель, Минск: Харвест, 2006.
  16. Kucukalic L. Philip K. Dick: Canonical Writer of the Digital Age. — New York—London: Routledge; Taylor & Francis, 2009. — P. 43
  17. Оригинал в Тупичке Гоблина
  18. 18,0 18,1 «Беседы со Станиславом Лемом» (гл. «В паутине книг», 1981-82)
  19. An Interview with Stanislaw Lem. Science Fiction Studies #29=Volume 10, Part 1=March 1983.
  20. Jerzy Jarzębski. Poslowie // Stanislaw Lem. Biblioteka XXI wieku. — Kraków: Wydawnictwo Literackie, 1986. — S. 109-111.
  21. 21,0 21,1 Владимир Борисов. Голос жителя Земли [1991] // Новое литературное обозрение (М.). — 2006. — № 82. — С. 315-325. — (In memoriam).
  22. Операция «Вечность» [антология]. — М.: Мир, 1988. — С. 5-18.
  23. Советская библиография. — 1990. — № 6. — С. 44.
  24. Например, в письме Владиславу Капущинскому от 11 ноября 1975.
  25. Станислав Лем. Мир на Земле. Фиаско. — М.: Прогресс, 1991. — С. 520, 526.
  26. Станислав Лем. Собрание сочинений в 10 томах. Том 1. Моя жизнь. Эдем. Расследование. — М.: Текст, 1992. — Тираж: 200000 экз.
  27. Статья в Архиве БВИ
  28. Lem, Stanislaw // SFE: The Encyclopedia of Science Fiction, online edition, 2011—.
  29. Глава восьмая, 5 // Станислав Лем (ЖЗЛ).
  30. Лем (Lem), Станислав // Энциклопедия фантастики. Кто есть кто / под ред. Вл. Гакова. — Минск: Галаксиас, 1995.
  31. Czarny scenariusz // Lem Stanisław. Fiasko. — Kraków: Wydawnictwo Literackie, 1999. — 365 s. — (Dzieła zebrane Stanisława Lema. Tom 8). — копия статьи на официальном сайте Лема.
  32. Мысли, афоризмы и шутки знаменитых мужчин (изд. 4-е, дополненное) / составитель К. В. Душенко — М.: Эксмо, 2004.
  33. Przemysław Czapliński. Ruchome marginesy: szkice o literaturze lat 90, Kraków 2002. ISBN 83-240-0145-X
  34. Станислав Лем. Горизонт во мгле [2004] / перевод В. И. Язневича // Химия и жизнь. — 2015. — №1. — С. 64.
  35. The Mammoth Encyclopedia of Science Fiction edited by George Mann. New York: Carroll & Graf Publishers, 2001, p. 419.
  36. Miałem ochotę wyemigrować // sapkowski.pl, ноябрь 2002
  37. "Edukacja Filozoficzna", 36/2003, s. 103.
  38. Станислав Лем. Сильвические размышления CXXX: Пора представиться / перевод В. И. Язневича // Станислав Лем. Мой взгляд на литературу. — М.: АСТ, 2009. — С. 751.
  39. В. И. Язневич. Примечание № 246 // Станислав Лем, Станислав Бересь. Так говорил… Лем. — М.: АСТ Москва, Хранитель, Минск: Харвест, 2006.
  40. Łukasz Gołębiewski, Sprawdzają się przepowiednie.
  41. Andrzej Wajda o Stanislawie Lemie // wp.pl, 28 марта 2006
  42. Janusz Korwin-Mikke. Wieczny Lem, „Najwyższy Czas!”, 15 апреля 2006
  43. Di Filippo, Paul The Chain of Chance (англ.). The Barnes & Noble Review (2007-08-22). Архивировано из первоисточника 10 декабря 2012. Проверено 8 декабря 2012.
  44. Tomasz Sommer, Wolniewicz zdanie własne, Warszawa 2010, s. 87
  45. Настоящая фантастика-2014 / Составитель Глеб Гусаков. — М.: Эксмо, 2014. — С. 673, 685.