Сетунь

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску
Река Сетунь в среднем течении

Се́тунь (старорусское: Сѣтунь) — небольшая река, протекающая в Московской области и на западе Москвы, правый приток реки Москвы. Общая длина Сетуни составляет около 38 км. В Сетунь впадает Румянцевский ручей, речка Сетунька, Троекуровский ручей, Раменка, Давыдковский ручей и другие небольшие ручьи.[1] Наибольшая глубина составляет около пяти метров.

Истоком реки является пруд около деревни Саларьево, хотя существует также версия, что исток Сетуни находится возле села Румянцево, расположенного на полтора километра севернее.[2] Устье — река Москва ниже Бережковского моста (ранее у устья располагался Краснолужский мост, напротив Новодевичьего монастыря. Река протекает через московские районы Солнцево и Ново-Переделкино, мимо посёлков Переделкино, Немчиново, Сколково и Заречье, на территории Москвы пересекает Дорогобужскую и Рябиновую улицу, Аминьевское шоссе, Нежинскую, Староволынскую и Минскую улицы, а затем впадает в реку Москва ниже Бережковского моста.

Сетунь в прозе[править]

  •  

Да сына же своего Ивана благословляю своим царством Руским, чем мя благословил отец мои, князь великий Василей, и что мне Бог дал. Даю ему город Москву, с волостми, и станы, и с путми, и с селы, и з дворы с гостиными и посадскими, и с тамгою, и с мытом, и с торги, и с лавками, и с дворы гостиными, и со всеми пошлинами, и с Добрятинским селом и с бортью, и с Висильцовым столом, и с числяки, и с сродницы. <...> Да ему жь даю на Сетуне село Волынское с деревнями, со всем, по тому жь, как было при мне.

  Иван Грозный, «Духовная царя и Великаго князя Иоанна Васильевича, самодержца всероссийскаго», 1572
  •  

Но время еще не наступило — и Гетман уже стоял под Москвою, на Сетуни, против Коломенского и Лжедимитрия: ни Голицын, крамольник в Синклите и беглец на поле ратном, ни юноша, питомец келий, едва известный свету, не обещали спасения Москве, извне теснимой двумя неприятелями, внутри волнуемой мятежом; каждый час был дорог — и большинство голосов в Думе, на самом лобном месте, решило: «принять совет Мстиславского!»[3]

  Николай Карамзин, «История государства Российского», 1826
  •  

Там, где вьется струистая Сетунь и где воды Раменки пробираются по каменистому дну в Москву-реку, рос в старое время густой лес. Простираясь на Воробьёвы горы, в другую сторону он выходил далеко на Дорогомиловскую дорогу. По Сетуни и около нее в лесу рассеяны были хижины села Голенищева, принадлежавшего Московскому митрополиту. Среди них белелась церковь Трех Святителей. Подле нее был дом митрополита.[4]

  Николай Полевой, «Повесть о Симеоне суздальском князе», 1828
  •  

Но пойдемте со мною по Москве, по её окрестностям. Я укажу вам такие чудные красоты природы, что ни сибирские леса, ни прибрежье широкой Волги, ни берега Черного моря не истребят этих красот в памяти вашей. Воробьевы горы, где серебристая Сетунь умирает в волнах Москвы-реки, где на несколько верст кругом зритель обхватывает взором и город, и поле ― никогда не забудет вас, кто видел хоть однажды![4]

  Николай Полевой, «Клятва при гробе Господнем», 1832
  •  

Остовы лошадей, с обнаженными ребрами, искрошенное оружие, разбитые барабаны, каски, сумы, опрокинутые фуры без колес, колеса без осей, оледенелые пятна крови и примерзлые к земле, разноцветные лохмотья мундиров разных войск, разных народов: вот убранство поля Бородинского! Горецкие и Шевардинские курганы и большой центральный люнет стояли, как запустелые башни, ужасными свидетелями ужасного разрушения. В сумерках вечерних и при бледном мерцании луны зрение обманывалось: казалось, что на вершинах оставленных батарей мелькали изредка образы человеческие. Это действительно были люди ― мертвые, окостенелые! Захваченные стужею и прижатые грудами трупов к парапетам, они, мертвецы на страже мертвых, стояли прямо и мутными глазами глядели в поле... Ветер шевелил на них пестрые лохмотья одежд и придавал неподвижным вид какой-то мгновенной жизни, обманчивого движения. Но на этом поле смерти и уничтожения среди целого народа мертвецов был один живой! Сотни подобных ему несчастливцев, отстонав на берегах Стонца, пошли сетовать и умирать на берега Сетуни. Этот остался верным Бородинскому полю.[5]

  Фёдор Глинка, «Очерки Бородинского Сражения», 1839
  •  

Не говорю о Симонове, о Поклонной Горе ― там все внимание увлекает, всю красу составляет Москва, вид на ее золотые головы. Но пойдите в Царицыно, в Коломенское ― еще ближе: в Лужники, туда, где с одной стороны луг с Новодевичьим монастырем, с другой Нескучное и Васильевское, с третьей Воробьевы горы, и совершенным полукругом обвилась около них Москва-река; в стороне тихо извивается Сетунь и вливается в Москву-реку, неправильными изломами сдвигаются к ней Воробьевы горы. Мельница, кирпичные заводы, Троицкое с патриаршескою церковью, извив Сетуни с бесконечным лугом; вдали селения, домики, поля; кругом все дико, задумчиво. Но то не печаль Сибири, не ужас пустынь Финляндских ― то слеза на глазах милой девушки, задумчивость первой грусти, которая даже нравится своим нежданным посещением… Там некогда любил я гулять, мечтать, смотреть на заходящее солнце, смотреть, как при закате его отражались в Сетуни колокольни Новодевичьего монастыря, и когда потом вечерние тени налегали на окрестности ― ходить там, смотреть, как луна плавала и дробилась в струях Сетуни и в ближней роще свистал и щелкал соловей[6]

  Николай Полевой, «Дурочка», 1839
  •  

Трудно было разгадать, что состарило этого человека: лицо его не было покрыто морщинами труда и думы, не было опустошено и глубокими страстями: какое-то бесчувствие, онемение чувства выражало лицо его. Можно было подумать, что жизнь душила его, как душит кикимора, когда между тем во сне представляется спящему, будто он гуляет в роскошных, великолепных чертогах… Он долго сидел на крутом пригорке к Сетуни, там, где густые ивы склонились на воду и закрыли ее… Вечер наступал; все кругом было тихо и пустынно. Желтые листья падали и хрустели, взвеваемые легким ветерком. Внимание его обратилось на старушку, которая стояла на коленях у самого берега Сетуни, молилась и плакала.[6]

  Николай Полевой, «Дурочка», 1839
  •  

― Ступай направо! ― закричал я кучеру. Мы свернули с большой дороги, проехали шибкой рысью мимо Скотного двора, переправились подле мельницы через речку Сетунь, которая в этом месте впадает в Москву-реку, и стали подыматься в гору. Сначала мы не видели ничего, кроме мелкого кустарника и глинистых бугров, посреди которых прорезывалась довольно плохая дорога. Потом, когда поднялись на первые возвышенности Воробьевых гор, налево стали обрисовываться, на самом краю горизонта, отдаленные части города: ближайших не было еще видно; но мой путешественник, как будто бы предчувствуя, что перед ним готова открыться великолепная картина, не спускал глаз с левой стороны нашей дороги. Мы въехали по узкой дорожке в мелкий, но частый лес.[7]

  Михаил Загоскин, «Москва и москвичи», 1850
  •  

В версте от Москвы, за этой же <Дорогомиловской> заставой, на покатистом холме, в виду Воробьёвых гор, против <Новодевичьего> монастыря, скромно пробирается речка Сетунь; выходя из Троицкой деревни, она сливается с Москвой-рекой, недалеко от кургана (заключающаго в себе могилы падших воинов), памятника многих битв московитян с врагами. На эту речку (по преданию,) приходили осиротевшие сетовать о потере своих родичей. Вот, недалеко от этой же местности и Воробьевых гор, горит крест на храме села Троицкаго-Голенищева, куда удалился от городской суеты и шума (в XV-м столетии) Святитель Киприян...[8]

  Сергей Любецкий, «Церковь Покрова Пресвятой Богородицы, что на Филяхъ (въ селѣ Покровскомъ)...», 1877
  •  

В.Г.Михайловский выступил с другим проектом, правда, еще более сложным, но обещающим зато и другие выгоды, кроме защиты города от чрезмерного затопления весною. Он предлагает, вдобавок к уже указанному каналу по Андреевскому оврагу, прорыть еще другой, поперек той излучины Москвы-реки, которую она охватывает Дорогомилово, именно от еврейского Дорогомиловского кладбища к речке Сетуни, и затем расширить и углубить участок Москвы-реки от устья Сетуни до Андреевской богадельни. Тогда от наводнения могли бы быть ограждены в значительной мере как Дорогомилово, так и Лужники.[9]

  Дмитрий Анучин, «Наводнение в Москве в апреле 1908 г. и вопрос об изучении наводнений в России», 1908
  •  

5 <июня 1944>. Воскресенье. Купались в арыке. Художник Уфимцев снимал нас. Я вспоминал, что в прошлом году я ни разу не искупался ― будто в Сетуни мешали бомбы. [10]

  Всеволод Иванов Дневники, 1944
  •  

Нагло щелкают прямо в лица. Снимают не покойного, а нас, толпу. И вот я иду вместе со всеми, в толпе, глотая пыль. Гроб от меня не очень далеко. Его несут Женя Пастернак, Кома Иванов, Копелев, Володя Корнилов. Стоят, стоят люди вдоль заборов. Когда, после мостика через Сетунь, толпа свернула и начала подниматься в гору ― я задохнулась и отстала. Гроб уплыл далеко вперед ― туда, наверх, к соснам.[11]

  Лидия Чуковская, «Борис Пастернак. Первая встреча», 1962
  •  

На этом кладбище я знаю наизусть все надписи на крестах и надгробьях, все тропы, по которым спускаюсь зимою и летом. Иногда мне кажется, что я знаю даже тропы, проложенные над этим кладбищем вершинами сосен на небе. Могилы спустились на горе вниз уже почти до самой Сетуни. Кладбище переполнено и считается закрытым. Но любимейшим русским поэтом Кости Богатырева, любимейшим из любимейших был Борис Пастернак. Где же и покоиться Богатыреву, как не на пастернаковском кладбище? Друзья и родные выпросили, вымолили разрешение похоронить его там, у подножия горы. Яма, как новая черная рана, чернеет у спуска к Сетуни. Сколько народу собралось. Костю отпевают в переделкинской церкви и гроб несут на руках вниз, вниз, к черной яме неподалеку от реки.[12]

  Лидия Чуковская, «Процесс исключения (Очерк литературных нравов)», 1978
  •  

30.10.1988. Переделкино. Мы взяли воды из ключа Казанской Божией матери на Сетуни, которая, Маша говорит, при Иване Грозном была судоходной рекой, и я подобрал и привез домой брошенный кем-то вместо настила под ноги кусок могильной плиты с частью плачевной надписи.[13]

  Владимир Бибихин, «Сергей Сергеевич Аверинцев», 1988
  •  

Я очень обрадовался, когда увидел сосны по сторонам дороги, идущей вдоль кладбища. За полвека они и толще не стали, только ветви их искривились и погустели. Речка Сетунь вилась по-прежнему в ивняке, а вода в ней помутнела и пропали рыбки, раньше гулявшие стаями между водорослей ее дна. И дом, где жили Осоргины, уцелел. Но я его едва нашел среди нового поселка и едва узнал, так много пристроили к нему со всех сторон клетушек и верандочек...

  Сергей Голицын, «Записки уцелевшего», 1989
  •  

За деревьями виднелся купол церкви старинного села Лукина, принадлежавшего знаменитому боярскому роду Колычёвых, позднее имение перешло баронам Боде, которые выстроили там дом в псевдорусском стиле, в двадцатые и тридцатые годы стоявший без крыши, без окон и без дверей, сплошь загаженный. Последняя баронесса Боде ― наша знакомая ― была сослана в Казахстан. От обсаженной соснами дороги мы сворачивали влево на тропинку, спускались с горы, по лавам перебирались через малую речушку Сетунь и через пару сотен шагов подходили к деревянному, обшитому досками, покрашенному светлой желтовато-зеленой краской дому.

  Сергей Голицын, «Записки уцелевшего», 1989
  •  

Сейчас угроза нависла над животными и растениями последнего участка суходольных лугов в междуречье Раменки и Сетуни. Одна проектная мастерская ВНИПИ Генплана г. Москвы планирует здесь заказник «Долина Сетуни», а другая мастерская того же института в то же самое время проектирует здесь жилой район. И кто «победит», совершенно неясно.[14]

  Василий Голованов, «Медитация в Лосином острове», 1997
  •  

Мы оделись и вышли в сад. Борис Леонидович позвал собак, и они тотчас повиновались. Тобик отправился с нами. Борис Леонидович первым замечает странное сияние над высоким берегом Сетуни и ищет ему объяснение.
― Вероятно, это прожектора на строительстве в Сукове направлены в эту сторону, ― высказывает он предположение.[15]

  Зоя Масленикова, «Разговоры с Пастернаком», 2001
  •  

Кладбище переделкинское расползлось настолько, что поговаривали о его закрытии. Родственникам, блуждать приходилось, чтобы найти даже свежую могилу. При Иване Грозном эта земля принадлежала боярам Колычёвым, казненным Малютой Скуратовым. У душегуба имелись предпринимательские задатки: на присвоенной территории стал выращивать клубнику, сплавлять ее на баржах в столицу по тогда судоходной Сетуни. После она обмельчала до мутного, полузадохшегося ручейка, подпитываемого, тоже уже на последнем издыхании, источником. В повести Катаева он назван «Святым Колодцем», где ― повторяю ― явлен образ белокурой молочницы.[16]

  Надежда Кожевникова, «Золушка», 2002

Сетунь в стихах[править]

  •  

И вы не поленитесь
Последний дать поклон московским суетам,
И тотчас влево от Поклонной
К унылой Сетуни струям...[17]

  Алексей Мерзляков, «Маршрут в Жодочи», 1820-е
  •  

Только ты, пожалуйста, не сетуй,
Что пришла к моим дорожкам сна.
Слышишь ― плещет медленная Сетунь
Квакают лягушки. Вышина…[18]

  Владимир Луговско́й, «Середина лета», 1955
  •  

Ищут клёны всю осень случая при поэте сгореть огнём.
Тучи формы находят лучшие, проплывая перед окном.
Дождь танцует у самой оконницы, чтоб выносливостью привлечь,
И даже у Сетуни-скромницы при нём особая речь.[15]

  Зоя Масленикова, «Притяженье», 1956
  •  

...Уж сетуй иль не сетуй
— Всё до поры.
Ручей впадает в Сетунь
С крутой горы...
Глаза твои синее,
Чем воды у ручья,
А я тебя сильнее
— Сильнее я!.. — (на текст этого стихотворения композитор Алексей Мажуков написал песню, известную в исполнении Нины Бродской, где слова «ручей впадает в Сетунь...» стали частью припева)

  Лариса Васильева, «Всё до поры», 1965

Источники[править]

  1. Малые реки Москвы. Сетунь
  2. Москва. Энциклопедия. 1980 г.
  3. Карамзин Н.М. История государства Российского: Том XII, Глава IV (Низвержение Василия и междоцарствие. Годы 1610—1611).
  4. 4,0 4,1 Полевой Н. А. Избранная историческая проза. — М.: Правда, 1990 г.
  5. Ф.Н.Глинка. «Очерки Бородинского Сражения» (Воспоминания о 1812 годе). — М.: в тип. Н.Степанова, 1839 г.
  6. 6,0 6,1 Николай Полевой. Избранные произведения и письма. — Л.: Художественная литература, 1986 г.
  7. Загоскин М.Н. «Москва и москвичи». — М.: «Московский Рабочий», 1988 г.
  8. С.М.Любецкий. «Московские окрестности, ближние и дальние, за всеми заставами, и в историческом отношении и в современном их виде, для выбора дач и гулянья». — М.: типография Индриха, 1877 г., 322 страницы. — стр.33
  9. Д.Н.Анучин, «Географические работ»ы. — М.: Государственное издательство географической литературы, 1957 г.
  10. Вс. В. Иванов, Дневники. ― М.: ИМЛИ РАН, Наследие, 2001 г.
  11. Л.К.Чуковская. Из дневника. Воспоминания. ― М.: «Время», 2010 г.
  12. Л.К.Чуковская. «Процесс исключения». ― М.: «Время», 2007 г.
  13. В.В.Бибихин. «Сергей Сергеевич Аверинцев». Второе издание. ― М.: Издание Института философии, теологии и истории Св.Фомы, 2006 г.
  14. Василий Голованов, «Медитация в Лосином острове». — М.: журнал «Столица», №11 от 07.01.1997 г.
  15. 15,0 15,1 Зоя Масленикова. «Борис Пастернак. Встречи». ― М.: Захаров, 2001 г.
  16. Н. В. Кожевникова. «Гарантия успеха». — М.: Аграф, 2004 г.
  17. М.А.Дмитриев. «Мелочи из запаса моей памяти». — М.: Московский рабочий, 1985 г.
  18. В.А.Луговской. «Мне кажется, я прожил десять жизней…» — М.: Время, 2001 г.

См. также[править]