Борис Леонидович Пастернак

Материал из Викицитатника
Перейти к: навигация, поиск

Бори́с Леони́дович Пастерна́к (1890 — 1960) — русский поэт и прозаик, писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1958).

Цитаты[править]

Поэзия[править]

  •  

В траве, на кислице, меж бус
Брильянты, хмурясь, висли,
По захладелости на вкус
Напоминая рислинг.

  — «Имелось», 1919
  •  

Среди её стихов осталась запись
Об этих днях, где почерк был иглист,
Как тернии, и ненависть, как ляпис,
Фонтаном клякс избороздила лист. [1]

  — «Неделю проскучал он, книг не трогав...», 1928
  •  

Но старость — это Рим, который
Взамен турусов и колёс
Не читки требует с актёра,
А полной гибели всерьёз.

  — «О, знал бы я, что так бывает...», 1932
  •  

За красной каменной стеной,
Живёт не человек — деянье.
Поступок ростом в шар земной.

Ему судьба дала уделом
Грядущего иной предел.
То, что не ведал самый смелый —
То он отведовать посмел.

В собранье сказок и реликвий,
В Кремле, плывущем над Москвой,
Столетия к нему приникли,
Как к бою с башни часовой.

  — «Художник», 1934[2]
  •  

За поворотом, в глубине
Лесного лога
Готово будущее мне
Верней залога.
Его уже не втянешь в спор
И не заластишь,
Оно распахнуто, как бор,
Всё вглубь, всё настежь.

  — «За поворотом»
  •  

Талант — единственная новость,
Которая всегда нова[3].
Меняются репертуары,
Стареет жизни ералаш.
Нельзя привыкнуть только к дару,..

  — «Актриса», 1957

Проза[править]

  • Будущее — это худшая из всех абстракций. Будущее никогда не приходит таким, каким его ждёшь. Не вернее ли сказать, что оно вообще никогда не приходит? Если ждёшь А, а приходит Б, то можно ли сказать, что пришло то, чего ждал? Всё, что реально существует, существует в рамках настоящего.
  • Книга есть кубический кусок горячей, дымящейся совести — и больше ничего.
  • Ни у какой истинной книги нет первой страницы. Как лесной шум, она зарождается бог весть где, и растет, и катится, будя заповедные дебри, и вдруг, в самый темный, ошеломительный и панический миг, заговаривает всеми вершинами сразу, докатившись.
  • Современные течения вообразили, что искусство как фонтан, тогда как оно — губка. Они решили, что искусство должно бить, тогда как оно должно всасывать и насыщаться. Они сочли, что оно может быть разложено на средства изобразительности, тогда как оно складывается из органов восприятия. Ему следует всегда быть в зрителях и глядеть всех чище, восприимчивей и верней, а в наши дни оно познало пудру, уборную и показывается с эстрады.
  • Что значит быть евреем? Для чего это существует? Чем вознаграждается или оправдывается этот безоружный вызов, ничего не приносящий, кроме горя?
  • Попадаются люди с талантом. Но сейчас очень в ходу разные кружки и объединения. Всякая стадность — прибежище неодарённости, всё равно верность ли это Соловьёву, или Канту, или Марксу. Истину ищут только одиночки и порывают со всеми, кто любит её недостаточно.
  • Им стараешься добро, а они норовят тебе нож в ребро.
  • Но в том то и дело, что человека столетиями поднимала над животными и уносила ввысь не палка, а музыка: неотразимость безоружной истины, притягательность ее примера.
  • Сознание — яд, средство самоотравления для субъекта, применяющего его на самом себе.
  • Блок — это явление Рождества во всех областях русской жизни.
  • С кем протекли его боренья? С самим собой, с самим собой…
  •  

Асеев — замечательный лирик и поэт по преимуществу, с прирождённой слагательской страстью к выдумке и крылатому, закруглённому выражению, так безупречны и не имеют себе равных «Русская сказка», «Огонь», стихи о детях и беспризорных[4] и всё то, что наравне со всеми, и в этом отношении без соперников, с такой душевной прозрачностью, глубиной и естественностью писал Асеев на революционные, историко-гражданские и общечеловеческие темы.[5]вошло в сборник «Люди и положения»

  — «Другу, замечательному товарищу», 1939
  •  

Я хочу сказать несколько слов о Тарасе Шевченко как переводчик. По важности, непосредственности действия на меня и удаче результата Шевченко следует для меня за Шекспиром и соперничает с Верленом. Вот с какими двумя великими силами сталкиваюсь я, соприкасаясь с ним. Из русских современников и последователей Пушкина никто не подхватывал с такою свободою Пушкинского стихийного развивающегося, стремительного, повествовательного стиха с его периодами, нагнетаниями, повторениями и внезапно обрывающимися концами. Этот дух четырехстопного ямба стал одной из основных мелодий Шевченки, такой же природной и непреодолимо первичной, как у самого Пушкина. Другой, дорогой для меня и редкостной особенностью Шевченки, отличающей его от современной ему русской поэзии и сближающей его с позднейшими ее явлениями при Владимире Соловьеве и Блоке, представляется глубина евангельской преемственности у Шевченки, которою он пользуется с драматической широтой Рембрандта, Тициана или какого-нибудь другого старого италианского мастера. Обстоятельства из жизни Христа и Марии, как они сохранены преданием, являются предметом повседневного и творческого переживания этого большого европейского поэта. Наиболее полно сказалась эта черта в лучшем из созданий «кобзаря», поэме «Мария», которую я однажды был счастлив перевести, но можно сказать, что у Шевченки нет ни одной строчки, которая не была бы овеяна тем же великим освобождающим духом. <...> — Автограф выступления на радио, 1946 г.

  •  

Надо ставить себе задачи выше своих сил, во-первых, потому, что их все равно никогда не знаешь, а, во-вторых, потому, что силы и появляются по мере выполнения кажущейся недостижимой задачи. — Тезисы речи Пастернака с «литературной среды» в Доме учителя в Чистополе 28 января 1942 года. Цитата по книге Гладков А. К. Мейерхольд. В 2 т. Т. 2. Пять лет с Мейерхольдом. Встречи с Пастернаком. (Продолжение II). [1]

  • Этим и страшна жизнь кругом. Чем она оглушает, громом и молнией? Нет, косыми взглядами и шепотом оговора. В ней все двусмысленность и подвох. Отдельная нитка, как паутинка, потянул её – и нет конца, попробуй выбраться из сети – только больше запутаешься. И над сильным властвует подлый и слабый.
  • Все люди, посланные нам, — это наше отражение. И посланы они для того, чтобы мы, смотря на этих людей, исправляли свои ошибки, и когда мы их исправляем, эти люди либо тоже меняются, либо уходят из нашей жизни.

Письма[править]

  •  

Из своего я признаю только лучшее из раннего («Февраль, достать чернил и плакать»[6], «Был утренник, сводило челюсти»[7]) и самое позднее, начиная со стихотворения «На ранних поездах»[8]. Мне кажется, моей настоящей стихией были именно такие характеристики действительности или природы, гармонически развитые из какой-нибудь счастливо наблюденной и точно названной частности, как в поэзии Иннокентия Анненского и у Льва Толстого, и очень горько, что очень рано, при столкновении с литературным нигилизмом Маяковского… я стал стыдиться этой прирожденной своей тяги к мягкости и благозвучию и исковеркал столько хорошего, что, может быть, могло бы вылиться гораздо значительнее и лучше.[9]комментарий Шаламова «И всё же, самое лучшее, самое главное — в осуждённых им сборниках стихов. Ибо ёмкости строки, свежести наблюдения, чистоты голоса «Сестры моей жизни» и некоторых стихов более позднего времени Пастернак не достиг.» («Двадцатые годы», 1962)

  — первое письмо Варламу Шаламову, 9 июля 1952
  •  

Ваша слабая сторона, отрицательное начало, подтачивающее все Ваши удачи, все счастливые Ваши подступы и живые вступления к теме, это Ваши частые, почти постоянные переходы от фигур и метафор, основанных на действительно существующих ощущениях, к игре разнозначительными оттенками слова, к голой словесности, к откровенному каламбуру. Неужели и в этом виноват только я? Неужели Вы не замечаете разрушительного, обесценивающего действия этого элемента, подрывающего, подтачивающего все Ваши добрые достижения тем вернее, что почти всегда Вы начинаете Ваши длинные, зачастую растянутые стихи с обрисовки действительно виденного или пережитого, а когда этот неподдельный запас истощится (тут бы и кончить стихотворение), приписываете к нему многословное и натянутое каламбурное дополнение, производящее впечатление рассудочной неподлинности.[9]

  — там же
  •  

Ваша синяя тетрадь, ещё недочитанная мною, ходила по рукам и везде вызывала восторг. <…> Никто из читавших не говорил о незаконченности, о неокончательности отдельных стихотворений, никаких недостатков никто не находил, а я по-прежнему поразился богатством основного потока, питающего стихотворения, одухотворенностью наблюдений, чувств и мыслей, точностью слов и их тонкостью, и, относительной, по сравнению со всем этим, недостаточностью того, что превращает некоторую последовательность строф в отдельно стоящее стихотворение, в самостоятельную форму, в какое-то последнее слово по данному поводу.[9]

  — письмо Шаламову, 4 июня 1954

Беседы[править]

  •  

У Каверина почти во всех его вещах начало лучше середины. Скоро надоедает автору собственный сюжет.[10]с Варламом Шаламовым в 1953

  •  

Когда я переводил «Гамлета» — я обложился переводами чужими, всеми, которые мне были только доступны и известны, — и двигался от строки к строке, сверяясь поминутно;..[10]с В. Шаламовым в 1953

  •  

Я был на пленуме[11], послушал. К голосовым упражнениям такого рода можно привыкнуть года за два. Сидят и твердят, как заклинание: «Нам нужна хорошая драматургия! Нам нужна хорошая драматургия». Это похоже вот на что: по улице идёт молодой человек и все ему желают хороших внуков, и он твердит, что хочет хороших внуков. А ему надо думать о детях, а не о внуках. Надо получить жизнь хорошую, тогда будет и хорошая драматургия.
Было ощущение, что грозная пелена спала, и казалось, что люди, как у Андерсена, заколдованные в жаб, будут опять превращаться в людей. Но время идёт, а жабы в людей что-то не расколдовываются…[10]с В. Шаламовым в 1953

  •  

Часто плачу от волнения. Кажется, и причин нет. На экране покажут лошадь крупным планом, а у меня слёзы от волнения[12]. Или Брамса играют — плачу и приговариваю: плохой, плохой композитор… — с В. Шаламовым в 1954

О Пастернаке[править]

Варлам Шаламов[править]

  •  

Всякий, кто сколько-нибудь внимательно перечитывал стихи поэта, сборники, изданные им, знает, что канонических текстов его стихов не существует. При подготовке каждого издания <…> Пастернак всегда делал исправления <…>.
Мотивом всех этих переделок была отнюдь не требовательность. Просто Пастернаку казалось, что строй образов того, молодого времени чужд его последним поэтическим идеям и поэтому подлежит изменению, правке. Пастернак не видел и не хотел видеть, что стих его живет, что операции он проделывает не над мертвым стихом, а над живым, что жизнь этого стиха дорога множеству читателей. Пастернак не видел, что стихи его канонических текстов близки к совершенству и что каждая операция по улучшению, упрощению лишь разрывает словесную ткань, разрушает постройку. <…>
Плащ героя, пророка и бога был Пастернаку не по плечу.[10]

  — «Пастернак», 1960-е
  •  

Лучшее, что есть в русской поэзии, — это поздний Пушкин и ранний Пастернак.

  записные книжки, 1968
  •  

Если уж Пастернак не погиб от сотрудничества с таким антипоэтическим существом, как Ивинская, поэт и воистину бессмертен.

  записные книжки, нач. 1971
  •  

Пейзажи Пастернака — это пейзажи по памяти. Кроме того, в них нет возможности орешнику высказаться, как кусту орешника, как явлению природы. При всём моём уважении и любви к Пастернаку-пейзажисту я не могу в его кустах слышать голос самого орешника, Пастернак — горожанин.[13]

  — комментарий к своему стихотворению «Я вовсе не бежал в природу…», нач. 1970-х
  •  

Солженицын: Я не хочу пилить [дрова] с модернистом.
Пастернак: Да я давно не модернист — собираю всякий небось да авось, обсасываю словарь Даля.
Солженицын: Тогда другое дело. Опростился — вот моя рука. Поклянись по-блатному, что ты не модернист.
Пастернак: Блядь буду, не модернист.
Солженицын: А если ты — тайный агент модернизма, впавший в маразм. Ведь ты отказался от премии — что это как не маразм? Можно ли подавать руку после этого отказа?
Пастернак: Блядь буду, можно.
Солженицын: А откуда научился божиться по-ростовски. — пародия на главу «Пилка дров» романа Солженицына «В круге первом» (прим. С. Ю. Агишева и В. В. Есипова для shalamov.ru)

  «Вечерние беседы», середина 1970-х

Статьи о произведениях[править]

Источники[править]

  1. Б. Пастернак, Стихотворения и поэмы в двух томах. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990 г.
  2. Варлам Шаламов, «Александр Константинович Воронский», 1970-е.
  3. Парафраз Чехова (Варлам Шаламов, «Двадцатые годы»), возможно, «в пьесе старайся быть оригинальным и по возможности умным» из письма А. П. Чехову, 11 апреля 1889.
  4. Видимо, имеет в виду стихотворение «За синие дали» из сб. «Оранжевый свет» (прим. И. Шайтанова, «Благополучный Асеев?..», 1990).
  5. Литературная газета. — 1939, 26 февраля.
  6. 1912, 1928
  7. «На пароходе», 1916
  8. март 1941
  9. 9,0 9,1 9,2 Переписка Шаламова с Пастернаком на официальном сайте Шаламова
  10. 10,0 10,1 10,2 10,3 Варлам Шаламов, «Пастернак», 1960-е.
  11. Союза писателей СССР.
  12. «реву навзрыд» (Варлам Шаламов. Моя жизнь — Несколько моих жизней, [1964])
  13. И. П. Сиротинская. Примечания Шаламов В. Несколько моих жизней. — М.: Республика, 1996. — С. 475.