Эдгар Аллан По

Материал из Викицитатника
Перейти к: навигация, поиск
Edgar Allan Poe 2.jpg

Э́дгар А́ллан По (англ. Edgar Allan Poe; 1809 — 1849) — американский писатель, поэт, литературный критик и редактор, один из виднейших представителей американского романтизма. Наибольшую известность Эдгар По получил благодаря своим «мрачным» (часто, мистическим) рассказам. Создатель формы современного детектива. Творчество Эдгара По предвосхитило появление жанра научной фантастики.

Цитаты[править]

Из поэзии[править]

  • Минуту истинного счастья,
    Стеснявшую когда-то грудь,
    Виденье гордости и власти,
    Уж не вернуть.
("Минута истинного счастья")
  • Есть много близких меж собой явлений,
    Двуликих свойств (о, где их только нет!).
    Жизнь - двойственность таких соединений
    Как вещь и тень, материя и свет.
("Молчание")
  • Я не считаю безрассудно,
    Что власть земная спишет грех
    Гордыни той, что слаще всех;
("Тамерлан", 1827-1828/45)
  •  

К славе, что Грецией была,
К величию, что было Римом. — «Цитированное двустишие давно стало знаменитым и, подобно гамлетовскому «быть или не быть», существует в памяти читателей как бы «отдельно» от всего осталь­ного».[1]

 

To the glory that was Greece,
And the grandeur that was Rome.

  — «К Елене», 1831, 1845
  •  

Было небо и мрачно и серо,
Лист на дереве сух был и сер,
Лист на дереве вял был и сер,
То была октября атмосфера,
Мрак годов был темнее пещер...

  — «Улалум», 1847

Из прозы[править]

  •  

По-моему, стихи отличаются от научного сочинения тем, что их непосредственной целью является удоволь­ствие, а не истина; а от романа — тем, что доставляют удовольствие неопределенное вместо определенного и лишь при этом условии являются стихами; ибо роман содержит зримые образы, вызывающие ясные чувства, тогда как стихи вызывают чувства неясные и непремен­но нуждаются для этого в музыке, поскольку восприя­тие гармонических звуков является самым неясным из наших ощущений. Музыка в сочетании с приятной мыс­лью — это поэзия; музыка без мысли — это просто музыка; а мысль без музыки — это проза именно в силу своей определенности. — Предисловие к сборнику «Стихотворения» (1831)

 

A poem, in my opinion, is opposed to a work of science by having, for its immediate object, pleasure, not truth; to romance, by having for ­its object an indefinite instead of a definite pleasure, being a poem only so far as this object is attained; romance presenting perceptible images with definite, poetry with indefinite sensations, to which end music is an essential, since the comprehension of sweet sound is our most indefinite conception. Music, when combined with a pleasurable idea, is poetry; music without the idea is simply music; the idea without the music is prose from its very definitiveness.

  — «Письмо к ***», 1831
  •  

— Это — презренная ложь! вскричал я. — Это нахальная газетная утка какого-нибудь бумагомарателя из-за копеечной построчной платы!… По крайней мере, что касается до меня, лично, то я никогда не поверю ничему, выходящему из круга естественных явлений.[2]

  — «Гений фантазии»
  •  

Тогда я пришел в гнев и проклял проклятием молчанья реку и кувшинки, и ветер, и лес, и небо, и гром, и вздохи кувшинок. И они были объяты моим проклятием и сделались немы. И луна остановила свой трудный путь по небу, и гром утих, и молнии не блистали больше, и тучи повисли неподвижно, и воды вошли в своё ложе и остались там, и деревья перестали качаться, и кувшинки не вздыхали больше и не подымалось больше из их толпы ни малейшего шёпота, ни звука по всей обширной пустыне без границ. И я поглядел на надпись на скале, и она переменилась; и теперь буквы составляли слово: « М о л ч а н и е ».

  — «Молчание», 1837
  •  

История накопления человеческих знаний непрерывно доказывает одно: наибольшим числом самых ценных открытий мы обязаны сопутствующим, случайным или непредвиденным обстоятельствам, а потому, в конце концов, при обзоре перспектив на будущее стало необходимым отводить не просто большое, но самое большое место будущим изобретениям, которые возникнут благодаря случайности и вне пределов предполагаемого и ожидаемого. Теперь стало несовместимым с философией строить прогнозы грядущего, исходя только из того, что уже было. Случай составляет признанную часть таких построений. Мы превращаем случайность в предмет точных исчислений. Мы подчиняем непредвиденное и невообразимое научным математическим формулам.

 

The history of human knowledge has so uninterruptedly shown that to collateral, or incidental, or accidental events we are indebted for the most numerous and most valuable discoveries, that it has at length become necessary, in any prospective view of improvement, to make not only large, but the largest allowances for inventions that shall arise by chance, and quite out of the range of ordinary expectation. It is no longer philosophical to base, upon what has been, a vision of what is to be. Accident is admitted as a portion of the substructure. We make chance a matter of absolute calculation. We subject the unlooked for and unimagined, to the mathematical formulae of the schools.

  — «Тайна Мари Роже», 1842
  •  

Я вознамерился говорить о Физической, Метафизической, и Математической — о Вещественной и Духовной Вселенной: о ее Сущности, ее Происхождении, ее Сотворении, ее Настоящем Состоянии, и Участи ее.

 

I design to speak of the Physical, Metaphysical and Mathematical — of the Material and Spiritual Universe: — of its Essence, its Origin, its Creation, its Present Condition and its Destiny.

  — «Эврика. Поэма в прозе», 1848
  •  

...То, что [называется] «интуицией», было лишь убеждением, получившимся из дедукций или индукции, поступательный ход которых был столь теневой, что ускользнул от его сознания, увернулся от его рассудка или посмеялся над его способностью выражения...

 

...what he called 'intuition' was but the conviction resulting from deductions or inductions of which the processes were so shadowy as to have escaped his consciousness, eluded his reason, or bidden defiance to his capacity of expression...

  — «Эврика. Поэма в прозе», 1848
  •  

Пространство зелёного дёрна было, там и сям, смягчено отдельными, бросающимися в глаза, порослями, как например, гортензией, или обыкновенной калиной, или душистым чубучником; или, всего чаще, отдельными гроздьями цветов герани, представавших в пышном разнообразии. Эти последние цветы росли в горшках, тщательно скрытых в почве, чтобы дать растению вид местных. Кроме всего этого, бархат луга был изысканным образом усеян множеством овец, которые паслись в долине вместе с тремя ручными ланями, и многочисленными блистательно оперенными утками. Надзор за этими существами, всеми вместе и каждым в отдельности, был, по-видимому, вполне предоставлен огромному дворовому псу.[3]

  — «Коттэдж Лэндора», 1849

Цитаты об Эдгаре По[править]

  •  

К ночи крайняя чуткость моих нервов сказалась в другом, пустом и забавном явлении. Глупая повесть Эдгара По «House of Usher» нагнала на меня великий ужас, такой ужас, какого я давно не испытывал. Надо однако признаться, что талант этого писателя, при всей его узкости и уродливости, ― громаден.[4]

  Александр Дружинин, Дневник, 1845
  •  

Говорят, что в последние два года жизни он часто посещал Ричмонд, где сильно предавался пьянству и тем самым служил предметом соблазна для других. Если верить подобным жалобам, то можно придти к заключению, что все писатели Соединенных Штатов образцы трезвости и воздержания. Странно, что потом утверждают, будто при последнем его посещении города Ричмонда, оставаясь в этом городе слишком два месяца, он отличался изысканностию в одежде, изящностию манер, и вёл себя как истинный гений. Всё это ясно обнаруживает, что источники, из которых мы почерпаем наши сведения, недостаточны, и не объясняют причин этих странных превращений. Может быть, мы найдём ответ на эти неразрешимые вопросы в том удивительном материнском покровительстве, которое хранило этого грустного поэта, и, так сказать, своими человеколюбивыми мерами побеждало духа зла, который возник от его собственной крови и от предшествовавших страданий.

  Шарль Бодлер, «Эдгар По», 1852
  •  

Помещая свои критики в журнале (Messager), он жестоко нападал на посредственность; критика его отличалась неумолимой строгостью, как критика человека, который стоял выше всех, не принадлежал ни к каким литературным партиям и судил произведения единственно в отношении их к идее. Наконец, приблизилось то время, когда он получил отвращение ко всему житейскому и стал находить утешение в одной метафизике. Это обстоятельство послужило к несчастью поэта: одни его возненавидели за превосходство его ума, другие, бывшие друзьями, стыдились его поведения: злоба зашипела со всех сторон; все его порицали. В Париже, в Германии, он все-таки нашёл бы себе друзей, которые его оценили бы и старались бы ему помочь; в Америке ему предстояло, с величайшими усилиями, добывать себе насущный кусок. Вот каким образом объясняются причины его излишнего пристрастия к опьянению и к перемене мест. Жизнь представлялась ему, как пустынная степь, и он переходил из одного оазиса в другой, как кочующий Араб.

  Шарль Бодлер, «Эдгар По», 1852
  •  

Мы не станем излагать жизни Поэ, потому что жизнь эта — чисто литературная. Поэ или работал, как у нас на Руси никто из литераторов не работает, или пьянствовал: не видать даже, чтоб он любил когда-нибудь, — по крайней мере, любовь не играет никакой важной роли в его жизни, не отражается сколько в его произведениях. Одну только привязанность знала эта мрачная и самоуглубленная душа: дружеское отношение с тёщей, которая не покидала его даже по смерти его жены и следовала за ним повсюду…
Поэ умер в Бальтиморе 7 октября 1849 года, тридцати семи лет, в больнице, куда отнесла его полиция, найдя мёртво-пьяным на улице.

  Аполлон Григорьев, «Эдгард Оллен-Поэ — его жизнь и сочинения, статья г. Шарля Бодлера», 1852
  •  

Так же точно он описал в одной американской газете полёт шара, перелетевшего из Европы через океан в Америку: Это описание было сделано так подробно, так точно, наполнено такими неожиданными, случайными фактами, имело такой вид действительности, что все этому путешествию поверили, разумеется, только на несколько часов; тогда же по справкам оказалось, что никакого путешествия не было и что рассказ Эдгара Поэ — газетная утка. Такая же сила воображения, или, точнее, соображения, выказывается в рассказах о потерянном письме, об убийстве, сделанном в Париже орангутангом, в рассказе о найденном кладе и проч. [5]

  Ф.М.Достоевский, «Три рассказа Эдгара Поэ», 1861
  •  

Довольный успехом, Поэ снова предался пьянству, опять встречаем его скитающимся по Виргинии, из города в город, и везде открывающего публичные чтения. Наконец, он является в Ричмонде. Его встречают с энтузиазмом, приветствуя в нём честь вскормившего его города. В самом деле, в это время опять можно было им гордиться: он остепенился, оправился, облагородился. Некоторые говорят, что в это время он записался даже в члены общества трезвости. Около этого же времени, кажется, он стал думать о вступлении во вторичный брак, тем больше, что нашлась другая отважная женщина, решившаяся за него выйти. К счастью, она во время спохватилась. Один из приятелей, встретив однажды жениха, счёл обязанностью поздравить его с удачным выбором невесты. Какая-то грусть отразилась на лице поэта при этих словах; быть может, в уме его мелькнуло воспоминание о несчастной, слишком рано погибшей и слишком скоро забытой Виргинии. «Оставь поздравления, — сказал он, — пока не убедишься, что я уже женился». Сказав это, он зашёл в первый попавшийся кабак, напился тут до безобразия, а оттуда прямо явился своей невесте, которая, разумеется, тут же простилась с ним навсегда. Покончив, таким образом, с будущим своим домашним счастием, он открыл чтения «О поэтическом начале», в которых старался развить эстетическую теорию, очень далекую от правды.[6]

  — Евгений Лопушинский, «Эдгар Поэ (Американский поэт)», 1861
  •  

Есть на земле роскошный, навевающий мистический ужас, цветок, с одуряющим запахом, уродливый и до безумия, до содрогания красивый — порождение тайных сил тропической природы.
Цветок этот — орхидея. Так красивы в свёем мистико-безумном содрогании и орхидеи мировой литературы — произведения Эдгара Поэ.
С чуткой и неясной душой, глубокий и безумный в своей глубине, поэт, доверчивый к ласке, как ребёнок, фантазёр, ещё в юношестве мечтающий о героических подвигах — Эдгар Поэ подарил человечеству чудные творения свои, полные тайной тревоги, безумия и ужаса.

  — Пётр Кузько, «Поэт безумия и ужаса — Эдгар Поэ», 1909
  •  

Мы не подозреваем, по краю каких пропастей мы ходим каждую секунду, и по каким проходим пышным сокровищницам, не видя их. Мы совсем не подозреваем, как мы мало видим, слышим и чувствуем. Мы не видим даже существ, которые именуем инфузориями, и считаем как бы несуществующими в силу их малости, — между тем, увиденные, они являются нам огромными, и кто хоть раз подсмотрел, какие у этих существ сознательные, какие человеческие движения, тот не забудет этого никогда. Мы не слышим прорастания трав. Деревенский колдун и краснокожий индиец слышит этот звук. Изысканный провидец, Эдгар По, слышал не только это, но и передвижение света, которое люди только видят.[7]

  Константин Бальмонт, «Светозвук в природе и световая симфония Скрябина», 1917
  •  

Жизнь в богатстве кончилась для Эдгара, когда ему не было и полных 17 лет. В университете он пробыл всего год. Осенью 1826 г. произошёл разрыв между Дж. Аллэном и его приёмным сыном. Кто был «виноват», теперь выяснить трудно. Есть свидетельства, неблагоприятные для Эдгара; рассказывают, что он подделал векселя с подписью Дж. Аллэна, что однажды, пьяный, наговорил ему грубостей, замахнулся на него палкой, и т.п. С другой стороны неоткуда узнать, что терпел гениальный юноша от разбогатевшего покровителя (Дж. Аллэн получил неожиданное наследство, превратившее его уже в миллионера), вполне чуждого вопросам искусства и поэзии. Повидимому, искренно любила Эдгара только г-жа Аллэн <мать Эдгара>, а её муж давно уже был недоволен слишком эксцентричным приёмышем. Поводом к ссоре послужило то, что Аллэн отказался заплатить «карточные долги» Эдгара. Юноша считал их «долгами чести» и не видел иного исхода для спасения этой «чести», как покинуть богатый дом, где воспитывался.[8]

  Валерий Брюсов, «Эдгар По» (Биографический очерк), 1924
  •  

По собственному распоряжению Эдгара По, редактором посмертного издания его сочинений был избран Р. Гризвольд. Это роковым образом предопределило посмертную судьбу поэта на долгие десятилетия. В память ближайших поколений, благодаря заботам Гризвольда, Эдгар По вошёл как полу-сумасшедший пьяница, автор занимательных, но диких и извращённых произведений. Медленно, очень медленно стараниям истинных ценителей творчества Эдгара По удавалось изменять такое предвзятое мнение. Только в конце XIX и в начале XX века была восстановлена, в документально-обоснованных биографиях, подлинная судьба поэта, составлено действительно полное собрание его сочинений и дана возможность читателям правильно судить о величайшем из поэтов новой Америки.[8]

  Валерий Брюсов, «Эдгар По» (Биографический очерк), 1924
  •  

Репетировать, казалось бы, было нечего ― из года в год Пяст читал почти одно и то же. Под конец ― красный, взволнованный до предела, он всегда читал неизменные стихи «Об Эдгаре»… Не помню, как они начинались, не помню их содержания ― они были очень путанны и довольно длинны. Как какое-то заклинание в веренице самых разнообразных слов и образов, время от времени повторялось имя Эдгара По, вне видимой связи с содержанием. Начало аудитория слушала молча. Потом, при имени По, начинали посмеиваться. Когда доходило до строфы, которую запомнил и я: И порчею чуть тронутые зубы ― Но порча их сладка ― И незакрывающиеся губы ― Верхняя коротка ― И сам Эдгар… ― весь зал хохотал. Закинув голову, не обращая ни на что внимания, Пяст дочитывал стихотворение, повышая и повышая голос ― до какого-то ритмического вопля.[9]

  Георгий Ива́нов, «Петербургские зимы», 1928
  •  

Мистер Рай Руп безошибочно отнёс маленькую деревянную почерневшую от времени церковку в одной из отдалённых казачьих станиц к началу восемнадцатого века. Тонко и добродушно улыбаясь, он высказал предположение, что в этой маленькой древней еловой церкви, которая так и просится на сцену Художественного театра Станиславского, в этой самой изящной часовне с зелёными подушками мха на чёрной тёсовой крыше, быть может, некогда венчался легендарный русский революционный герой, яицкий казак Емельян Пугачёв. Он заметил, что этот дикий степной пейзаж как будто бы перенесён сюда прямо со страниц «Капитанской дочки», очаровательной повести Александра Пушкина; только не хватает снега, зимы, бурана и тройки. Он заметил, что некоторые поэмы Пушкина имеют нечто родственное новеллам Эдгара По. Это, конечно, несколько парадоксально, но вполне объяснимо. Он делал тонкий комплимент Налбандову. В своё время Эдгар По, будучи ещё юношей, посетил на корабле Петербург. Говорят, что в одном из кабачков он встретился с Пушкиным. Они беседовали всю ночь за бутылкой вина. И великий американский поэт подарил великому русскому поэту сюжет для его прелестной поэмы «Медный всадник».[10]

  Валентин Катаев, «Время, вперёд!», 1932
  •  

 Нотки презрения и недоумения звучат по адресу Мусоргского в «Летописи» Римского-Корсакова — считалось, что он ничего не умеет докончить и завершить, что он забулдыга (Эдгар По был тоже забулдыгой), да ещё одержимый манией величия. Одним словом, он был мытарем среди праведных и приличных фарисеев. <…> Его последние годы жизни — это настоящее человеческое «дно», на которое опустился, подобно Верлену, Бодлеру и Эдгару По, великий русский музыкант. Как и последний, он рано сгорает — в белой горячке, подобранный на улице, — одинокий, потерявший давно связь не только с музыкальными друзьями, но и вообще с тем обществом, к которому, в качестве блестящего гвардейского офицера, ранее сам принадлежал.[11]:51-53

  Леонид Сабанеев, «О Мусоргском», 1939
  •  

Затряслись от аплодисментов подвески на люстрах. Бальмонт поднял руку. Все стихли. ― Я прочту вам «Во́рона» Эдгара По, ― сказал Бальмонт, ― Но перед этим я хочу рассказать, как судьба всё же бывает милостива к нам, поэтам. Когда Эдгар По умер и его хоронили в Балтиморе, родственники поэта положили на его могилу каменную плиту необыкновенной тяжести. Эти набожные квакеры, очевидно, боялись, чтобы мятежный дух поэта не вырвался из могильных оков и не начал снова смущать покой деловых американцев. И вот, когда плиту опускали на могилу Эдгара, она раскололась. Эта расколотая плита лежит над ним до сих пор, и в трещинах её каждую весну распускается троицын цвет. Этим именем, между прочим, Эдгар По звал свою рано умершую прелестную жену Вирджинию.[12]

  Константин Паустовский, «Книга о жизни. Далёкие годы», 1946

Источники[править]

  1. Ковалев Ю. В. Эдгар Аллан По. Новеллист и поэт. Л., 1984. С. 107.
  2. Журнал «Будильникъ», № 2 за 1878 г., стр.19-20.
  3. Эдгар По, собрание сочинений в переводе с английскаго К. Д. Бальмонта. Том первый. Поэмы, сказки. — Москва: Книгоиздательство «Скорпион», 1901. — стр. 289
  4. А.В.Дружинин. «Полинька Сакс». Дневник. — М.: «Правда», 1989 г.
  5. «Время» (журнал братьев Достоевских), № 1 за 1861 год, (том I), стр. 230-231
  6. Евгений Лопушинский, Эдгар Поэ (Американский поэт), «Русское слово». 1861. №11. Отд. III. стр. 1-30.
  7. К. Д. Бальмонт. «Светозвук в природе и световая симфония Скрябина». — М.: Российское музыкальное издательство, 1917 г.
  8. 8,0 8,1 В. Брюсов. Собрание сочинений в 7-ми томах. — М.: ГИХЛ, 1973-1975 гг.
  9. Иванов Г. Мемуарная проза. — М.: «Захаров», 2001 г. (по изд.: Георгий Иванов. «Петербургские зимы». — Париж: Книжное дело «La Source» 1928 г.)
  10. Катаев В.П. Собрание сочинений: В 9 т. Том 7. — М.: «Худ. лит.», 1971 г.
  11. Сабанеев Л.Л. «Воспоминания о России». — М.: Классика XXI, 2005. — 268 с.
  12. Паустовский К. Г. «Далёкие годы». — М.: «АСТ; Астрель», 2007 г.

См. также[править]