Александра

From Викицитатник
Jump to navigation Jump to search

Алекса́ндра (от др.-греч. Ἀλεξάνδρα, женская форма имени Александр, от др.-греч. ἀλέξω «защищать, отражать, предотвращать», ἀνήρ (р.п. ἀνδρός) «муж», «мужчина») — женское имя греческого происхождения. На Русь принесено вместе с христианством из Византии.

Популярность имени Александр (Александра) значительно выросла после побед Александра Невского над немецкими рыцарями, а затем — в конце XVIII века, когда мужское имя Александр стало титульным для русских царей.

Александра в научно-популярной прозе[edit]

  •  

Женское имя Александра уже по этимологии своей и фонетически напрашивается на сопоставление с подобным ему именем мужским. Но при обследовании, по крайней мере при поверхностном обследовании, между этими обоими именами не усматривается ничего общего, и Александра не только не похожа, но, пожалуй, даже противоположна Александру. Более глубокое проникновение в имя Александра заставляет признать его далеко не таким инородным соответственному имени мужскому, но, может быть вследствие своей однородности, проявляющимся отлично от того. Мы узнаем тогда в нем то же имя Александр, но искалеченное и смятое не свойственным ему применением. Если и Александр, настоящий Александр, нуждается в обильном питании и без такового личность легко вырастает несколько захиревшей, то тем более она хиреет и ломается, когда к женской природе предъявляются требования характерно мужские, настолько определенно мужские, что и мужская природа не имеет в большинстве случаев силы откликнуться на зов этого имени. В этом смысле Александру хочется сравнить с изувеченной китайской ножкой или с карликовым деревцом китайских садов; личности даются позывы к такому росту, которому ставят непреодолимые препятствия естественные условия ее жизни, внешней и внутренней, ― естественные данной личности. Имя Александра толкает к величию в том направлении, на котором крепко удерживает ее женская, и притом в большинстве случаев ограниченная и, как женская, природа. Естественно думать о каком-то тождестве имен Александр и Александра. Но естественно предполагать и то, что имя Александр, в себе законченное и чрезвычайно гармоничное, как имя мужчины, именно потому, будучи преобразовано в имя женское, должно дать дисгармонию и быть вестником и силою личности, решительно не находящей в себе равновесия.[1]

  Павел Флоренский, «Имена», 1926
  •  

...Александра бессознательно выдает одно за другое, и хочет сомнительную истину удержать, как таковую, упорством, тогда как это есть какая-то заблудившаяся правда. И тут начинается путаница, ведущая Александру к столкновению с действительностью. Это столкновение может быть как в малом, так и в великом: в житейских отношениях, в выборе своего жизненного пути, в понимании наличных условий жизни и т. д.; но суть столкновения и механизм его один и тот же. Он, повторяю, в том, что холодная рассудочность и прямолинейность, движимые слепою страстностью, хотят выдать себя за установленные из тех начал, к которым на самом деле они отношения не имеют. Психологически этот внутренний разлад сказывается отсутствием гибкости, грубоватостью, неприспособляемостью, в которых, однако, не следует видеть просто прирожденные или воспитанные черты характера, но в гораздо большей степени доказательство себе самой своей истинности: «Я ― по истине, мне нечего лукавить, буду грубой ― проявлю чистую истину без прикрас», ― приблизительно так мотивирует самой себе мнимую необходимость нарочитой грубости Александра; «истине не подобает кокетничать и заигрывать». Александре кажется, что грубоватость и прямолинейность сделают ее выше женских свойств и уподобят мужчине. Когда ложное положение, в которое поставила себя Александра, дает себя знать начинающимся столкновением с жизнью, Александра, отлично сознавая источник неприятности и, может быть, беды, не только не постарается снять или исправить ложное действие, но напротив, с особой настойчивостью сделает ударение именно на остром ребре его, режущем жизнь; и сделает это она не из простого самолюбия, а принципиально, ценою неудобств, грозящих неприятностей, может быть, даже гибели, жертвенно, закаляя себя и окружающих во имя истины. Александра предчувствует катастрофу, в большом или малом ― сейчас это безразлично, может быть, даже уверена в ней, но идет навстречу трагедии, хочет трагедии. Как и Александр, она законодательна, но непременно неудачно, потому что только притязает быть микрокосмом. Как и Александр, Александра благородна, т. е. хочет быть и думает быть благородной. Но если и в Александре-мужчине благородство бывает несколько нарочитым, несколько сценическим, то тем более, тем несравненно более это относится к Александре. Александру сравнительно легко быть великодушным и немелочным, поскольку он, замкнутый в себе, имеет мало внешних желаний и, по своей круглоте, не зацепляется за мир; напротив, Александре ни самозамкнутость, ни круглость не свойственны, и менее всего было бы справедливо сказать о женском имени Александра, что ей нечего хотеть вне себя и что она ничего вне себя не хочет. Напротив, она исполнена желаний, в которых себе не сознается, и менее всего может быть справедливой и беспристрастной, как судия. Она надтреснута, надтреснута онтологически, а потому ― и психологически, и нравственно. Естественна отсюда ее внутренняя и внешняя неудовлетворенность, причина и вместе оправдание в ее глазах ее конфликта с жизнью. И потому, к жизни привязанная и, можно сказать, в жизнь вцепившаяся, Александра легко идет к гибели, способна на принесение себя в жертву до смерти, как способна и к пресечению своей жизни.[1]

  Павел Флоренский, «Имена», 1926

Александра в беллетристике[edit]

  •  

Александра ― благородное имя, опять же сколько вариантов, а Алевтина ― имя противное, потому что всегда напоминает девку-деревенщину, старательно и неумело скрывающую именно это ― деревенство. Алевтины ― это, на взгляд Александры Петровны, вчерашние свинарки, которые, трясясь в городском трамвае, клянутся, что никогда, во веки веков, хоть раздави их этот самый трамвай, не жили в деревне. Ну разве наездом и в глубоком беспамятном детстве. Алевтины, одним словом. Чурки с глазами. А Александра ― это не только посол Коллонтай, это и царица, между прочим. Это и композитор Пахмутова. Это женщина ― секретарь ЦК, которая, правда, уже не секретарь. А карма ― это чепуха. Если бы она была, то человечество давно бы самоистребилось. Потому что вообразить себе невозможно: нести на себе грех не только своей жизни, но и папочки-мамочки, а то еще и бабушки Алевтины, которая прожила долго и много чего могла натворить. Во всяком случае, что она, Александра Петровна, знает точно, так это бабушкины аборты ― говорят, беременела та до пятидесяти лет, что, с точки зрения еще молодой Александры Петровны, было отвратительно стыдно, а бабушка Алевтина, наоборот, чванилась и поговорить любила: «И все идут у меня краски, все идут. Врачи говорят ― рак, сразу ― рак, а посмотрят внимательно ― просто организм.[2]

  Галина Щербакова, «Дивны дела Твои, Господи...», 2001
  •  

Ирина хотела получить дочь обратно, отмыть, нарядить и пустить в другую жизнь, где чисто и светло. Как у Хемингуэя. Снежана появилась через полтора года с восьмимесячной девочкой на руках. Значит, тогда в аэропорту она была уже беременна. Снежана размотала нищенские тряпки, и оттуда, узенькая, как червячок, возникла девочка. У неё было русское имя ― Александра, Аля. Она посмотрела на Ирину и улыбнулась ей, как будто узнала. И улыбка эта беззубая резанула по сердцу. Ирина тоже её узнала. Родная душа прилетела из космоса. Ирина взяла девочку на руки и больше не отдала. А Снежана и не требовала обратно.[3]

  Виктория Токарева, «Своя правда», 2002

Александра в стихах и песнях[edit]

  •  

Так, Александра! не войною,
Но красотой плени ты свет;
Но ты, Елена! не виною
Будь Царских распрь, народных бед...[4]

  Гавриил Державин, «На брачные торжествы», 1799
  •  

Помяни же и человека,
Который в Угличе не был,
Убийц не просил о пощаде
И плеска Марны не слышал,
И льдистых громад не видел,
Но уже семнадцатой ночью,
Не дыша и не двигаясь, в доме,
Занесенном до крыши снегом,
Смотрит на тихий месяц
И пересохшими губами
Повторяет имя Александра.[5]

  Георгий Адамович, «О мертвом царевиче Дмитрии...», 1920
  •  

Александра, Александра,
Что там вьется перед нами?
Это ясень семенами
Кружит вальс над мостовой.
Ясень с видом деревенским
Приобщился к вальсам венским.
Он пробьется, Александра,
Он надышится Москвой.
Москва тревог не прятала,
Москва видала всякое,
Но беды все и горести
Склонялись перед ней.
Любовь Москвы не быстрая,
Но верная и чистая,
Поскольку материнская
Любовь других сильней.
Александра, Александра,
Этот город — наш с тобою, —
Стали мы его судьбою
Ты вглядись в его лицо.
Чтобы ни было вначале,
Утолит он все печали.
Вот и стало обручальным
Нам Садовое Кольцо![6]заглавная песня из кинофильма «Москва слезам не верит», стихи Юрия Визбора совместно с Д.Сухаревым, музыка Сергея Никитина.

  Юрий Визбор, «Александра», 26 мая 1979

Источники[edit]

  1. 1,0 1,1 П. А. Флоренский. «Имена». — М.: Купина, 1993 г.
  2. Галина Щербакова. «Кровать Молотова». — М.: Вагриус, 2001 г.
  3. Виктория Токарева. «Своя правда». ― М.: Новый Мир, №9, 2002 г.
  4. Г.Р.Державин, Сочинения. — СПб., Новая библиотека поэта, 2001 г.
  5. Г.В.Адамович. Полное собрание стихотворений. Новая библиотека поэта. Малая серия. — СПб.: Академический проект, 2005 г.
  6. Визбор Ю.И. Сочинения. В 2-х томах. Том 1: Стихотворения и песни. Сост. Р.Шипов, худож. В.Крючков — М.: Локид, 1999 г. — 559 с.; ил. („Голоса. Век XX“).

См. также[edit]