Псевдоним

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску
Саша Чёрный, поэт, имевший несколько псевдонимов

Псевдони́м (греч. ψευδής «ложный» + όνυμα «имя») — вид антропонима, самоназвание, вымышленное имя, используемое человеком в публичной или профессиональной деятельности вместо настоящего (данного при рождении, зафиксированного в официальных документах). В западной культуре псевдонимами чаще всего пользуются деятели литературы и искусства. В восточных культурах (особенно китайской и японской) принятие нового имени при изменении социального статуса в некоторые эпохи было практически обязательным для любой сферы деятельности; аналогом такого рода обязательных псевдонимов в западной культуре можно считать обязательную перемену имени у священников, монахов, особенно православных, однако называть церковные имена священнослужителей «псевдонимами» не принято.

Противоположность псевдонима — автони́м, подлинное имя человека, известного под псевдонимом.

В эссе и научно-популярной литературе[править]

  •  

Уже в «Губернских очерках» промелькнула трагикомическая фигура просителя, являющегося к начальству за разрешением… дать сдачи обидчику. В последующих же рассказах и очерках Щедрина стал складываться образ города Глупова, сначала бывший «коллективным» псевдонимом многих русских городов, но затем начавший принимать все более фантастически-обобщенные очертания и делаться олицетворением народной пассивности и потворства насилию.[1]

  Андрей Турков, «Салтыков-Щедрин», 1964
  •  

Знаете ли вы наверное, что такое псевдоним человеческий и откуда берётся у людей нечеловеческая потребность скрывать (или приукрашивать) своё истинное лицо? <…> Вот отчего, скажите на милость, известный поэт-символист «Фёдор» Бугаев изволил всю жизнь подписываться фамилией «Андрей Белый»? Откуда появилась у него такая сильная тяга к осветлению своей личности? (Вопрос, нужно сказать, довольно правильный.) А потребность эта, видимо, в чём-то сродни тем древнейшим деталям одежды и гардероба, которыми люди склонны прикрывать свои так называемые «срамные места».[2]

  Юрий Ханон, «Тусклые беседы», 6. «Серия разоблачений», 1993
  •  

Критику стало тесно внутри своего одного-единственного имени ― пошла игра в псевдонимы, вплоть до смены пола, не говоря уже о характере и выражении лица. Критика «НГ» отставила роль «помощника», акушера при литературных родах. Оценка таилась внутри интонации, читалась между строк; на смену эзопову языку пришла не прямая речь, а новый эзопов язык, включающий метафоричность стилевой игры, внутрицеховые аллюзии, дешифруемые только «посвященными» намёки, полемические ходы и ассоциации.[3]

  Наталья Иванова, «Между», 1996
  •  

Ездить верхом ― еще не значит быть казаком. В романе, когда казаки выбрасывают его сундучок и рукописи рассыпаются в грязь (что может быть страшнее для писателя?), Бабель хочет быть, как они. Но для этого он должен быть сильней и «казачей», иначе казаки не примут его в свой круг. Он берет себе псевдоним Лютов, чтобы быть, как все. Вот таким образом и появилась история, где речь идет о Бабелелютове. ― В одно слово? Сейчас мне вспомнилось, что на обороте одной фотографии Бабель написал: «В борьбе с этим человеком проходит моя жизнь». Кто же превозмогает кого? ― С псевдонимом Лютов Бабель приехал из Одессы на фронт, и полгода, проведенные там, он подписывал этим именем материалы в газете. Не хочу останавливаться на рассуждениях, как рождались псевдонимы, особенно в то время. Выбор псевдонима достаточно живописен и характерен. Лютов при всем желании не может рассуждать на библейские темы, он может зарезать человека. А Бабель не может. Мы видим это в «Конармии» несколько раз и когда режут гуся, и когда режут еврея, отвернув ему голову, чтобы не забрызгаться кровью, и когда казачок с разорванным животом просит: «Добей меня, пристрели», а наш герой не может, в то время как казак, мимо скачущий, на ходу исполняет просьбу раненого, но не просто исполняет ― он с презрением смотрит на Бабеля, потому как здесь он не стал Лютовым. Для меня этот эпизод важен: именно так и идет борьба Бабеля-Лютова.[4]

  Давид Маркиш, «Два человека под одной кожаной обложкой», 2001
  •  

Специализация ― Лолита. Территориальное разделение труда. Имена ― не те места. Кооперирование слов. Г. Г. ― постоянная подмена имени. Он и сам искажает свое имя. Это не имя, это суррогат, пародия-карнавал имен, псевдоним. Pseudos ― ложь, мнимость; «Мнимые величины», «Прозрачные предметы». Eklekticos ― выбирающий. Несовместимость: исчезновение имен; Шарлотта, Валерия (…); Г. Г. (…) Явная трансцендентальность и прозрачность, метафизичность имен ― абсурд текста; текст-абсурд в кантовском смысле. Всякое имя в тексте Набокова обретает полновесную, телесную, прозрачную, мнимую плоть; они не существуют, а существует лишь текст этих имен (Кант); это всего лишь имена этого текста ― Лолиты. Феномен-ноумен Лолиты. <...> Баратынский: «Второе бытие». Псевдонимия: борьба с судьбой. Искажения названий: к про- и праименам. Другое имя.[5]

  Дмитрий Замятин, Экономическая география «Лолиты», 2003
  •  

Однако частный случай словобоязни показывает, что личность живущего не вполне совпадает с личностью пишущего. Попытка добиться полной идентичности ― из желанья славы и похвал, как у нашего литератора, либо по каким-то другим причинам ― приводит к торможению текста вплоть до полной его остановки. Сороконожка, задумавшись, как именно она бежит, превращается в навсегда заевшую «молнию»: ни туда, ни сюда. Псевдонимы писатели берут, исходя из приземленной практической необходимости. Например, собственная фамилия неблагозвучна либо уже «занята» каким-нибудь классиком, с которым у нового автора родственные отношения отсутствуют. Либо писатель слишком плодовит и разножанров, чтобы грузить одну фамилию всей создаваемой продукцией. Либо он желает укрыться за вымышленным именем, чтобы получить возможно большую свободу высказывания (в пределе из этого развивается жанр псевдонимки, о котором ниже). Как правило, любой Иванов, подписывающий тексты фамилиями «Петров» или «Сидоров», изначально не планирует для своих виртуальных двойников никакого особого развития. Через некоторое время он убеждается, что «второе» «я» ест из его чашки и при этом претендует на собственную жизнь. Псевдоним развивается по законам, похожим и непохожим на те, по которым возникает из небытия «обычный» прозаический герой. Если последний получается из слияния автора с одним или несколькими прототипами, то в генезисе псевдонима роль прототипа отводится читателю.[6].

  Ольга Славникова, «Псевдонимы и псевдонимки», 2001

В мемуарах[править]

  •  

В 24-м году Корней Иванович Чуковский, взяв на себя роль моего литературного покровителя (впрочем, когда я попросила три рубля аванса ― он не дал, сославшись на то, что редакция «Русского Современника» находится в затруднительном денежном положении), захотел быть и моим крестным отцом. Он печатал мою первую рецензию, которая ему нравилась, и уговаривал меня выбрать себе псевдоним.
― Покойный Гумилёв говорил, что он не любит псевдонимов, ― ответила я.
― Но у вас никуда не годная фамилия. Вас слишком много. И он показал мне корректурный лист библиографического отдела журнала, где я нашла, не считая себя, еще двух однофамильцев, да еще музыкальных рецензентов. Пока я стояла, уныло рассматривая совершенно одинаковых Гинзбургов с разными инициалами, Чуковский говорил: «Вот я, например, Корнейчук. Я понял, что эта фамилия слишком мужицкая, хохлацкая, и сделал себе Чуковского».
― Корней Иванович, знаете, я, может быть, взяла бы себе псевдоним, если бы я не была еврейкой. В еврейских псевдонимах ― всегда дурной привкус. В них неизбежно есть что-то от фальшивого вида на жительство.
― Вы, кажется, правы, ― сказал Чуковский. Я несомненно была права. В выборе псевдонимов евреи редко бывают нейтральны; неприличие в том, что они почти всегда plus Russe que la Russie même. Между тем нельзя шутить культурой и нехорошо брать на себя обязательства чужой крови. Как ни странно, но есть на свете нечто еще худшее, чем еврейские националисты, ― это еврейские антисемиты.[7]

  Лидия Гинзбург, «Записные книжки. Воспоминания. Эссе», 1920-1943
  •  

Настоящая фамилия Сологуба была Тетерников, но, как мне рассказывали, в редакции, куда он отнес первые свои произведения, посоветовали ему придумать псевдоним. ― Неудобно музе увенчать лаврами голову Тетерникова. Кто-то вступился, сказал, что знал почтенного полковника с такой фамилией и тот ничуть не огорчался. ― А почем вы знаете? Может быть, и полковнику приятнее было бы более поэтическое имя, только вот в армии нельзя служить под псевдонимом. И тут же придумали Тетерникову псевдоним ― Федор Сологуб. С одним «л», чтобы не путали с автором «Тарантаса». И мы знаем, что муза этот псевдоним почтила своим вниманием. Венец славы своей нес Сологуб спокойно и как бы презрительно.[8]

  Надежда Тэффи, «Моя летопись», 1929
  •  

В самом начале этого года поэт В. Смоленский принес мне в подарок брошюру в зеленой обложке, с заглавием «Тайна жизни скифов» и с пометкою: Париж, 1932. Перелистывая книжку за чаем, я увидал, что она вполне подходит для моего собрания. Помню отчетливо: мы еще посмеялись, что на сей раз даже само слово бред так прямо и обозначено на обложке: сочинителю книжки угодно было явиться в литературе под именем Павла Бреда. Впрочем, вслед за тем, в скобках, прибавлено было: Горгулов. Так поступают многие дилетанты: придумав себе псевдоним, долженствующий выразить некую авторскую сущность (подобно тому, как в старинной драматургии сущность героев выражалась их прозвищами ― Милон, Стародум, Ворчалкина и т. д. ), ― тут же они означают и настоящую свою фамилию, вероятно, затем, чтоб богиня Славы впоследствии все-таки не ошиблась адресом. Получив книжку Горгулова, я собирался написать зараз обо всей коллекции. Однако же, темы и книги более важные или злободневные меня отвлекали. Так я и не написал о Горгулове ― вплоть до того дня, когда за словом последовало у него дело, когда поступок, столь же бессмысленный, как его писания, решил его жалкую участь, а нас всех поверг в скорбь и смущение.[9]

  Владислав Ходасевич, «О горгуловщине», 1932
  •  

Секретарь прочёл и удивился ― как гладко, складно, а главное, вполне на тему и политически грамотно! После этого возник вопрос: как стихи подписать?
― Подпишите как хотите, хотя бы «А. Пушкин», ― сказал ключик, ― я не тщеславный.
― У нас есть ходовой, дежурный псевдоним Зубило, под которым мы пускаем материалы разных авторов. Не возражаете?
― Валяйте. Через месяц ходовой редакционный псевдоним прогремел по всем железнодорожным линиям, и Зубило стал уже не серым анонимом, а одним из самых популярных пролетарских сатирических поэтов, едва ли не затмив славу Демьяна Бедного. Ключик-Зубило оказался бесценной находкой для «Гудка». Синеглазый и я со своими маленькими фельетонами на внутренние и международные темы потонули в сиянии славы Зубилы. Как мы ни старались, придумывая для себя броские псевдонимы ― и Крахмальная Манишка, и Митрофан Горунца, и Оливер Твист, ― ничто не могло помочь. Простой, совсем не броский, даже скучный псевдоним Зубило стал в «Гудке» номером первым. Когда Зубилу необходимо было выехать по командировке на какую-нибудь железнодорожную станцию, ему давали отдельный вагон! Он часто брал меня с собой на свои триумфальные выступления, приглашая «в собственный вагон», что было для меня, с одной стороны, комфортабельно, но с другой ― грызло моё честолюбие.[10]

  Валентин Катаев, «Алмазный мой венец», 1977
  •  

Ясно, что изготовление 1000 копий и отсылка 1000 больших конвертов по международной почте не под силу бедному эмигранту, как бы он ни был обуреваем чувством обиды. Удалось выяснить, что никакой «Сандерс» по указанному на конверте адресу не проживает. Далее еще интересней: в семье Злотников не было никакого Семена. У нас есть записка, написанная рукой Регины Этингер, с подробным перечислением всех реальных членов семьи. С очевидностью стало ясно, что Семен Злотник ― это просто псевдоним какого-то из сочинителей в КГБ (есть даже косвенные указания ― кого именно). Но мы еще раз встретились с этим мифическим персонажем в 1980 году и еще раз ― в 1983-м.

  Андрей Сахаров. «Воспоминания», 1989
  •  

― Вы говорите, как Папа Карло из «Пиноккио», ― сказал Ральф.
― Можете меня так называть, если хотите, это будет мой театральный псевдоним. Они тут же принялись придумывать себе псевдонимы. Псевдонимов напридумывали уйму, чтобы было из чего выбирать. Так, Таня и Маруся звались Сестры Сумасбродовы, но Елизавета Пешеморепереходященская тоже была Маруся; Таня про запас именовалась Луизою Фитюлькиной. Далее в состав труппы входили: Василиск Каскадов (Вышпольский), Каскадер Белогорячкин (Белых), Филимон Амонтильядо, он же Князь Кошкин (Собакин), Джек Фаберже-Беранже, он же Акинфий Чаплин (Ясногорский) с сестрой Сиреной Чаплиной, Агния Гоголь-Моголь (Оля Беранже), Иуда из Териок (Коля Коренев), Оливер Свист (Щепаньский), Нелли Ленни (Аннеле), Чибиряшечка (Ирис Мууринен), Китайчонок У Бу-бу, он же Хихихийси и Жучок Шитик (Тойво Мууринен), братья Валерий, Аврелий и Гельвеций Задонские (Освальд, Ральф и Франц), они же Шевалье Монплезир (Франц), Мавродаки-Келломяки (Ральф) и Савва Кот (Освальд), а также Княгиня Сумеркина-Чарльстон (Либелюль).[11]

  Наталья Галкина, «Вилла Рено», 2003

В художественной литературе[править]

  •  

― Да, кстати, Ляпсус, почему вы Трубецкой? Почему вам не взять псевдоним ещё получше? Например, Долгорукий! Никифор Долгорукий! Или Никифор Валуа? Или ещё лучше: гражданин Никифор Сумароков-Эльстон? Если у вас случится хорошая кормушка, сразу три стишка в «Гермуму», то выход из положения у вас блестящий.[12]

  Ильф и Петров, «Двенадцать стульев», Глава XXIX, Автор «Гаврилиады», 1927
  •  

― Как тебя зовут?
― Миша.
― А меня Эллен. Миша поднял брови:
― Что за имя Эллен?
― Мой псевдоним Эллен Буш. Все артисты имеют псевдонимы. А настоящее мое имя Елена Фролова.
― А мальчик, что выступал с тобой?
― Мой брат, Игорь.
― А бритый?
― Какой бритый?
― Ваш этот, старший. Хозяин, что ли? Лена рассмеялась.
― Хозяин? Это мой папа.
― Почему же ты его Бушем называешь?
― Я ведь тебе объяснила: это наш псевдоним.

  Анатолий Рыбаков, «Кортик», 1948
  •  

— Эй, ты! — крикнул Накакура зелёному от тошноты Кику, который не мог оторвать глаз от иллюминатора. Кику мутными глазами посмотрел на него. — Что такое «датура»? — Кику нахмурился, но промолчал. — Ты всё время твердишь это слово во сне. Сегодня ночью мне никак было из-за этого не заснуть. Сначала не мог разобрать, что за чушь ты несёшь, потом несколько раз чётко послышалось слово «датура». Что оно означает? Одну из этих? — Он поднял мизинец, означающий женщину. — Если это имя девушки, какое же оно дурацкое!
Кику, не ответив ни слова, склонился над траверсными таблицами. Эти таблицы используются для вычисления долготы и широты по средней скорости и азимуту. В данный момент он определял изменение координат корабля, сорок пять минут двигающегося со скоростью восемнадцать с половиной узлов с азимутом в 119 градусов.
— Кику! Давай выкладывай всё про «датуру»! — настаивал Накакура.
Если взглянуть со стороны, у него было «типичное лицо убийцы», способного убить человека при малейшей провокации, при любом изменении настроения или физического состояния. Трудно сказать, в чём именно заключалась его особенность, но лицо было именно такое.
Начал накрапывать дождь. В обед Накакура и остальные продолжали приставать к Кику, требуя объяснить им, что означает слово «датура», и Кику наврал, что это действительно женское имя.
— Я сам не знаю, настоящее оно или нет. Она была моделью, возможно, датура — её псевдоним.[13]

  Рю Мураками, «Дети из камеры хранения», 1980
  •  

― Я провел исследование, я установил, что это не серая ольха, а та же берёза, пораженная болезнью, и я написал работу. Могу и черновичок показать… Целую минуту после этих слов длилась тишина. Потом по залу пошел легкий шум ― люди приходили в себя, они не привыкли к такой дерзости.
― Докатился… ― послышался голос из зала.
― Зачем псевдоним взяли? ― крикнул кто-то сзади.
― Разумеется, чтобы скрыть имя подлинного автора, ― как бы отмахиваясь от мухи, бросил через плечо академик.
― Впервые вижу такое рыцарство! ― покачал головой Брузжак.[14]

  Владимир Дудинцев, «Белые одежды», 1987
  •  

Преступник потому и называется преступником, что он преступает запретную черту, перед которой нормальный человек останавливается. Подавляющее большинство борцов за светлое будущее действовало не под родными фамилиями, а под псевдонимами или под кличками. В эмигрантской прессе так и писали: «В России к власти пришли псевдонимы». Случайно ли это? Вряд ли. Осознанно? Скорее всего нет. Инстинктивно. Все крупные негодяйства в мире всегда совершаются именем правды, добра и справедливости. Ну как тут не спрятаться за псевдонимы?[15]

  Вацлав Михальский, «Весна в Карфагене», 2001

На эстраде[править]

  •  

Менакер. …У нас на эстраде уже есть Миронова Мария Владимировна.
Миронова. Ну, это ничего общего. У нее это настоящая фамилия?
Менакер. Да.
Миронова. У меня псевдо́ним.

  — «Яркое дарование», реприза А. Менакера и М. Мироновой, 1958

В поэзии[править]

  •  

Ты все еще край непочатый.
А смерть это твой псевдоним.
Сдаваться нельзя. Не печатай
И не издавайся под ним.[16]

  Борис Пастернак, «Не оперные поселяне...», 1926
  •  

Развесистая ночь
В упор, по-женски
Сияя, во всю мочь
Таращит зенки.
И в месивах и в пойлах
Её готовки
Подложено, как войлок,
Тупой и топкий,
Молчанье, а под ним
Волн галуны
Колеблют псевдоним
Луны.[17]

  Георгий Оболдуев, «Исчислив, так сказать...», 1952
  •  

Когда человек выбирал псевдоним
Весёлый,
он думал о том, кто выбрал фамилию
Горький,
а также о том, кто выбрал фамилию
Бедный.
Веселое время, оно же светлое время,
с собой привело псевдонимы
Светлов и Веселый,
Но не допустило бы
снова назваться
Горьким и Бедным.
Оно допускало фамилию
Беспощадный,
но не позволяло фамилии
Безнадежный.[18]

  Борис Слуцкий, «Псевдонимы», 1967
  •  

Для кого сегодня случай
подбирает псевдоним,
пьяной бешенной падучей
пробирается за ним?[19]

  Михаил Айзенберг, «Гости съехались на праздник...», 1980
  •  

Страдалицы курорт ―
в хрустальной вазе
(мне вазу Гусь-Хрустальный подарил).
Спасти сирень я не имею власти
и жизнь её ― лишь смерти псевдоним.

  Белла Ахмадулина, «Скончание сирени», 2000

Источники[править]

  1. А. М. Турков. Салтыков-Щедрин (Жизнь и творчество великого сатирика XIX века М. Е. Салтыкова-Щедрина). — М.: Молодая Гвардия, серия ЖЗЛ, 2004 г.
  2. Юрий Ханон, «Тусклые беседы» (цикл статей, еженедельная страница музыкальной критики), газета «Сегодня», СПб, апрель-октябрь 1993 г.
  3. Наталья Иванова, «Между». — М.: «Знамя», № 1, 1996 г.
  4. Давид Маркиш, Ирина Николаева, «Два человека под одной кожаной обложкой». — М., «Октябрь», №1, 2001 г..
  5. Дмитрий Замятин, Экономическая география «Лолиты». — М.: журнал «Октябрь», №7 за 2003 г.
  6. Ольга Славникова, «Псевдонимы и псевдонимки». — М.: журнал «Октябрь», №1, 2001 г.
  7. Лидия Гинзбург. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. Санкт-Петербург, Искусство-СПБ, 2002 г.
  8. Надежда Тэффи. «Моя летопись». — М.: «Вагриус», 2004 г.
  9. Ходасевич В.Ф. «Колеблемый треножник: Избранное» / Под общей редакцией Н.А.Богомолова. Сост. и подгот. текста В.Г. Перельмутера./ Москва, «Советский писатель», 1990 г.
  10. Катаев В.П. Трава забвенья. — Москва, «Вагриус», 1997 г.
  11. Н.В.Галкина, «Вилла Рено». — СПб.: журнал «Нева», №1 за 2004 г.
  12. Илья Ильф, Евгений Петров. «Двенадцать стульев». — М.: Вагриус, 1997 г.
  13. Рю Мураками, «Дети из камеры хранения» (пер. А.Кабанова, Е.Рябовой). — М.: Амфора, 2010 г. ISBN 978-5-367-00635-3
  14. Дудинцев В., «Белые одежды» (часть третья). — М.: Советский писатель, 1988 г.
  15. Вацлав Михальский, «Весна в Карфагене». — М.: Согласие, 2003 г.
  16. Б. Пастернак, Стихотворения и поэмы в двух томах. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990
  17. Г. Оболдуев. Стихотворения. Поэмы. М.: Виртуальная галерея, 2005 г.
  18. Б.А.Слуцкий. Собрание сочинений: В трёх томах. — М.: Художественная литература, 1991 г.
  19. М. Айзенберг. «Переход на летнее время». — М.: Новое литературное обозрение, 2008 г.

См. также[править]