Анна Александровна Баркова

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску
Анна Баркова
Wikipedia-logo.svg Статья в Википедии

А́нна Алекса́ндровна Барко́ва (1901-1976) — русская поэтесса, прозаик и драматург, публицист. В Москву приехала в 1922 году по приглашению Луначарского, секретарём которого затем недолгое время работала. В 1922 году опубликована единственная прижизненная книга стихов Анны Барковой «Женщина» (с восторженным предисловием Луначарского), в следующем году отдельным изданием публикуется пьеса «Настасья Костер». Секретариат Луначарского Баркова вскоре покинула в результате конфликта.

Начало 1920-х гг. — вершина официального признания Барковой; её стихи становятся широко известны, о ней начинают говорить как о «пролетарской Ахматовой», выразительнице «женского лица» русской революции. К концу 1920-х годов, под влиянием сталинизации, окончательно разочаровывается в Советской власти. Пережила три ареста (1934, 1947, 1957).

Цитаты из стихотворений разных лет[править]

  •  

Я, изгнанница из пустыни,
Допиваю последний портвейн.
Властвуют в мире отныне
Ленин и Эйнштейн.
Последние пьяные стихи я
Разливаю в рюмочки всем
Ты смирилась, моя стихия,
И скоро поумнеешь совсем.[1]

  — «Этот год сумрачно прян...», 1923
  •  

Пропитаны кровью и желчью
Наша жизнь и наши дела.
Ненасытное сердце волчье
Нам судьба роковая дала.
Разрываем зубами, когтями,
Убиваем мать и отца,
Не швыряем в ближнего камень ―
Пробиваем пулей сердца.
А! Об этом думать не надо?
Не надо ― ну так изволь:
Подай мне всеобщую радость
На блюде, как хлеб и соль.[1]

  — «Пропитаны кровью и жёлчью...», 1928
  •  

— Чем торгуешь ты, дура набитая,
Голова твоя бесталанная?
Сапогами мужа убитого
И его гимнастеркой рваною.
А ведь был он, как я, герой.
Со святыми его упокой.[2]

  — «Чем торгуешь ты, дура набитая...», 1946, 1953
  •  

Нависла туча окаянная,
Что будет — град или гроза?
И вижу я старуху странную,
Древнее древности глаза. <...>
— Куда ты, бабушка, направилась?
Начнется буря — не стерпеть.
— Жду панихиды. Я преставилась,
Да только некому отпеть.
Дороги все мои исхожены,
А счастья не было нигде.
В огне горела, проморожена,
В крови тонула и в воде.
Платьишко все на мне истертое,
И в гроб мне нечего надеть.
Уж я давно блуждаю мертвая,
Да только некому отпеть.[2]

  — «Старуха», 1952
  •  

Если б жизнь повернуть на обратное,
Если б сызнова все начинать?
Где ты, «время мое невозвратное»,
Золотая и гордая стать?
Ну, а что бы я все-таки делала,
Если б новенькой стала, иной?
Стала б я на все руки умелая,
С очень гибкой душой и спиной.
Непременно пролезла бы в прессу я,
Хоть бы с заднего ― черт с ним! ― крыльца,
Замечательной поэтессою,
Патриоткою без конца.
Наторевши в священном писании,
Я разила бы ересь кругом.
Завела бы себе автосани я
И коттеджного облика дом.
Молодежь бы встречала, ощерясь я
И вгоняя цитатами в дрожь,
Потому что кощунственной ересью
Зачастую живет молодежь.
И за это большими медалями
На меня бы просыпалась высь,
И, быть может, мне премию дали бы: ―
Окаянная, на! Подавись!
Наконец благодарная родина
Труп мой хладный забила бы в гроб,
В пышный гроб цвета красной смородины.
Всё достигнуто. Кончено, стоп![1]

  — «Если б жизнь повернуть на обратное...», 1952
  •  

Но, что делать, приходится, братцы,
Хоть плеваться, а управляться.
А не то найдутся мошенники
И наденут на нас ошейники,
За ту власть, как клещи, уцепятся,
К нам коростой-чесоткой прилепятся,
Все повыжмут когтями-лапами,
Их не сбросим потом, не сцарапаем.
Без царя мы не сядем в лужу,
И десяток царьков нам не нужен.
Мы научены и настрочены,
Управлять будем сами, в очередь.[1]

  — «Вече», 13 июля 1954
  •  

А в ответ на слова покаяния
Пуще черные вороны каркают
«Не исполнятся ваши желания,
И молитва не принята жаркая.
Хлеб посеете, а пожнёте вы
Ядовитые травы сорные,
И в который раз подожжёте вы
Города, от грехов ваших чёрные».[1]

  — «Вороньё», 7 сентября 1954
  •  

А впрочем, извините нас,
Вернее, для рабочих масс.
«Народ!» ― в то время это слово
Звучало очень нездорово,
Порой слащаво-либерально
И отвлеченно-нереально,
То черносотенно и гнусно,
Короче говоря, невкусно.
Все вспоминали, мрачно ежась,
Жандармские усы и рожи,
В гороховых пальто шпиков,
Орущих пьяных мясников,
С портретом царским в градах, селах
Ходивших истреблять крамолу.
«Народ», «патриотизм» и «Русь»
В то время нагоняли грусть.[1]

  — «Первая и вторая», 1954
  •  

Восемь лет, как один годочек,
Исправлялась я, мой дружочек.
А теперь гадать бесполезно,
Что во мгле — подъем или бездна.
Улыбаюсь навстречу бедам,
Напеваю что-то нескладно,
Только вместе ни рядом, ни следом
Не пойдешь ты, друг ненаглядный.[2]

  — «Восемь лет, как один годочек...», 1955
  •  

Горяч, до боли ослепителен
Полярный бесконечный день.
Здесь зной неверен и мучителен,
Случайна, неприютна тень.
Мгновение ― и ветер с полюса
Рванётся с злобой ледяной,
Анафему свистящим голосом
Он возглашает надо мной.[1]

  — «Горяч, до боли ослепителен...», 14 июля 1955
  •  

Опять казарменное платье,
Казенный показной уют,
Опять казенные кровати —
Для умирающих приют.
Меня и после наказанья,
Как видно, наказанье ждет.
Поймешь ли ты мои терзанья
У неоткрывшихся ворот?[2]

  — «Опять казарменное платье...», 17 сентября 1955
  •  

Да, суеверие мне сродно,
Предчувствий темных дикий лес.
Я, если будет Вам угодно,
Неисправимый мракобес.
Нельзя не быть мне суеверной:
Живу под властью чуждых воль,
Играет в жизни случай скверный
Преобладающую роль.[1]

  — «Одна... Хотя бы человечка!..», 1957
  •  

О, если б за мои грехи
Без вести мне пропасть!
Без похоронной чепухи
Попасть к безносой в пасть!
Как наши сгинули, как те,
Кто не пришел назад.
Как те, кто в вечной мерзлоте
Нетленными лежат.[2]

  — «О, если б за мои грехи...», 1975
  •  

В переулке арбатском кривом
Очень темный и дряхлый дом
Спешил прохожим угрюмо признаться:
«Здесь дедушка русской авиации».
А я бабушка чья?
Пролетарская поэзия внучка моя —
Раньше бабушки внучка скончалась —
Какая жалость![2]

  — «Шутка», 1975

Цитаты из прозы и дневников[править]

  •  

6 мая. Эвакуация… В сущности, ее не было. Выехало несколько тысяч праведников с вещами, продуктами и водкой, а несколько десятков тысяч грешников осталось. Им объявили: ― Не сейте паники, не играйте в руку шпионам и врагам народа. Город не сдадут. Вошел враг, предварительно ошеломив грешников бонбоньерками. Потом с небес посыпалась отечественная манна. Весьма интересная политическая «верояция» с точки зрения Маркса-Ленина-Сталина. Каторга у немцев существовала. Это факт. Сестра моей знакомой (по рассказам последней) числилась под номером в Германии, не раз получала оплеухи, но все-таки выжила (благодаря приходу наших) и вернулась в Литву, где нас «любят», именуют «русскими Катюшами» и молятся о новой войне. Это благодарность за освобождение. Люди стали к свободе относиться с большим подозрением.
7 мая. Продолжаю просматривать «Журнал Московской патриархии». И свои писаки очень быстро завелись, не уступающие по специфическому штилю светским писакам. Очень много восторгов и пафоса, подозрительно много восторгов. А мы в отношении этих вещей кое-чему научились. Вспоминается все, что угодно, кроме евангелия. И Макиавелли, и орден иезуитов, и учебники дипломатии, все самое мирское и соблазнительное. М<ожет> б<ыть>, я не совсем права… Патриотическую роль церковь, конечно, сыграла.[3]

  — Анна Баркова, Дневник, 1946
  •  

...много ненужных иллюзий в это время нуждалось в едкой кислоте для того, чтобы внезапно разложиться, превращаясь в ничто. Такой огненной кислотой оказались произведения этой странной женщины <…> В этих страшных стихах, парадоксально умных и злых повестях не было даже столь любимого эстетами изящества, благоухания, грации. Это были колючие, резкие, далеко не ювелирные изделия. Можно было оцарапаться о них, можно было испугаться их, можно было их возненавидеть, но пройти равнодушно мимо них было нельзя...[1]

  — Отрывок из неоконченной повести, начало 1950-х
  •  

Я села около кровати. Больной попросил всех удалиться.
— Старые приятели. О прошлом вспомним. Вместе работали в печати в первые годы революции.
Сиделка заулыбалась мне очень любезно, с заученной ласковостью поправила на больном одеяло и с выражением той же заученной заботы и приветливости удалилась.
Между прочим, у входных дверей в разговоре со мной на лице сиделки было совершенно иное выражение. В настороженных, холодных бледно-голубых глазах остро поблескивала подозрительность, голос звучал сухо. И интонации следователя при допросе обвиняемого по 58-й статье. А возможно, это был приступ моей обычной мании преследования. Как я сказала, в спальне хозяина сиделка совершенно преобразилась. Ядовитое недоверие глаз мгновенно перетопилось в сладчайший мед преданной заботливости и ласковости, видимо, предписанных партией и врачами. Голос зазвучал рассчитанной на больного специальной жизнерадостностью:
— Вот он у нас какой. Молодец! Работает день и ночь. Всем бы здоровым так работать… Диктует, беспрерывно диктует![3]

  — «Патриот-полутруп», 1950-е

Цитаты об Анне Барковой[править]

  •  

В ноябре 1957 года Баркова получила долгожданное известие о реабилитации. А буквально через несколько дней после этого известия была снова арестована и приговорена к десяти годам лишения свободы. За что? В первую очередь за ту самую прозу, которая, можно сказать, с пылу с жару, с писательского стола (если был таковой!) попала на стол следователей и вызвала яростную реакцию у литературных экспертов, привлеченных к новому делу Барковой. В экспертную комиссию входили: старший преподаватель кафедры марксизма-ленинизма Ворошиловградского педагогического института, кандидат философских наук; зам. редактора Ворошиловградской областной газеты «Молодая гвардия» и зав. отделом областной газеты «Ворошиловградская правда», член Союза советских писателей. Окончательный вывод комиссии таков: «Все рукописные материалы Барковой А. А. имеют антисоветский характер, чернят советскую действительность и своим острием направлены против социалистического строя».
Впрочем, Барковой было не привыкать к резкому неприятию своего творчества. Сохранился отзыв Н. Замошкина (1927 год) о ее неопубликованной и не дошедшей до нас повести «Серое знамя». В отзыве подчеркивалось, что в рецензируемом произведении ощутимо «сильнейшее влияние Достоевского, Л. Андреева, Ницше и пр. чертовщины, мистики, декаданса, мистического анархизма и бандитизма». На этом основании повесть Барковой зачислялась в разряд антисоветской литературы. Но тогда все-таки обошлось без судебных санкций. Кстати сказать, единственный, напечатанный в московский период рассказ «Стальной муж» (журнал «Красная нива», 1926), обойден вниманием рецензентов.[4]

  Леонид Таганов, «Мир сорвался с орбиты…» (Заметки о прозе Анны Барковой), 2001
  •  

В 33 года Анну Александровну арестовали по политическим мотивам (ст. 58). Случай по тем временам заурядный: в узком кругу правдистов обсуждали убийство Кирова. Анна бросила фразу: «Не того убили». «Товарищи» донесли. Результат: отправили исправляться в «Карлаг» (Казахстан) на пять лет. Это было только начало борьбы Системы с Человеком, у которого отметили «личную музыку в стихах».
В неволе прошёл самый плодотворный период жизни.
Три срока в лагерях и тюрьмах (1934–1939; 1947–1956; 1957–1965), а в перерывах — ссылки, война, фашистская оккупация, инвалидный дом. И всё это за… мысли, высказанные в узком кругу, в письмах друзьям, в сокровенных тетрадках! Как не сойти с ума, не сломаться?! Но сила духа, питаемая нескудным интеллектуальным багажом, но самоуважение и широта взгляда, но знание истории с ее вечными сюжетами помогли ей с честью пройти все уготованные властью суровые «испытательные полигоны» (Караганда, Инта, Абезь, Тайшет, Потьма).
…Освободилась из заключения и была реабилитирована только в 1965-ом. Добралась, одолев все преграды, до столицы. Долго восстанавливала права. Только в 1967-м бездомная, больная, пожилая политкаторжанка выхлопотала, наконец, пенсию и комнату в коммуналке на Суворовском (ныне Никитском) бульваре. Отсюда ежедневно, как на службу, ходила пешком в Дом книги на Арбате. Это был ее клуб. Там, в очередях за книжным дефицитом, обретала новых знакомых, находила слушателей и собеседников — книголюбов, озадаченных её странным видом (в убогой одежонке) и зачарованных её поразительной, неожиданной эрудицией. Говорят, с ней консультировались сотрудники РГАЛИ.[3]

  — Маргарита Федотова, Об Анне Барковой, 2008

Источники[править]

  1. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 Анна Баркова. «…Вечно не та» (поэтические произведения). — М.: Фонд Сергея Дубова, 2002 г.
  2. 1 2 3 4 5 6 Анна Баркова на сайте Неофициальная поэзия.
  3. 1 2 3 Анна Баркова. «Восемь глав безумия». Проза. Дневники. — М.: Фонд Сергея Дубова, 2009 г.
  4. Леонид Таганов. Анна Баркова: Сто лет одиночества (предисловие). — М.: «Новый мир», № 6, 2001 г.

Ссылки[править]