Портвейн

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску
Красный портвейн Сандеман

Портве́йн (от нем. Portwein — вино из Порту), по́рто (от порт. Porto) — креплёное вино, производимое на северо-востоке Португалии в долине реки Дору. Слово «портвейн» происходит от названия одного из главных портов Португалии — Порту. Через этот порт экспортировали крепкие вина из винограда, растущего в долине реки Дору. В Англии их называли «вино-порто» или «порто-вино». Подобно большинству других вин, портвейн бывает молодым и выдержанным.

Хотя по международным стандартам портвейном может называться только соответствующее креплёное вино из Португалии, в СССР массово выпускались алкогольные напитки под тем же названием, под которым имелось в виду любое крепленое вино, в том числе низкокачественное, которое нельзя было бы назвать иначе, чем подделка или пойло.

Портвейн в прозе[править]

  •  

Секретарь спросил у лакея, где хозяин и хозяйка: нас провели в обширную столовую. Там Памфил Меркулович работал в поте чела, с дражайшею своею половиной. Лакеи вынимали вина из корзин, купор объявлял достоинство каждого, а хозяин расстанавливал бутылки, распределяя лучшие вина по местам почетным, а мадеру и портвейн отечественной фабрики на конец стола, в разряд гостей обыкновенных.[1]

  Фаддей Булгарин, «Иван Иванович Выжигин», 1829
  •  

«Куда сбывается вино?» ― «Больше в Англию да немного в самую колонию и на острова, на Маврикий». ― «Но почти весь испанский херес и портвейн идут в Англию, ― заметил я, ― что же делают из здешнего?» «Делают херес, портвейн, ― сказал Ферстфельд, ― потому что настоящего испанского вина недостает». «Да ведь отсюда далеко возить, дорого обходится». ― «От тридцати пяти до сорока дней на нынешних судах, особенно на паровых».[2]

  Иван Гончаров, Фрегат «Паллада», 1855
  •  

Князь в это время ехал не домой, а в Английский клуб. Он, видимо, был сильно взволнован всей предыдущей сценой с Еленой и, приехав в клуб, прямо прошел в столовую, где спросил себе бутылку портвейну и порцию рыбы, которой, впрочем, он ничего почти не съел, зато портвейн принялся пить стакан за стаканом. В это время по столовой взад и вперед ходил, заплетаясь разбитой параличом ногою, другой князь, старый, ветхий, и все посматривал, как Григоров опоражнивал бутылку, когда же тот спросил себе еще бутылку, старик долее не вытерпел сей возмутительной для него сцены, быстро, насколько позволяла ему параличная его нога, ушел из столовой, прошел все прочие залы, бильярдную, библиотеку и вошел, наконец, в так называемую чернокнижную комнату , где сидело довольно многочисленное общество.
― Там, в столовой, князя Василья Петровича Григорова сынок, ― начал он, как бы донося почтенному ареопагу, ― другую бутылку портвейну пьет. Некоторые из собеседников, особенно более молодые, взглянули на старика вопросительно; но другой старик, сидевший в углу и все время дремавший, понял его.[3]

  Алексей Писемский, «В водовороте», 1871
  •  

Потрудились и сотрапезники, не успели оглянуться, как блюдо растегаев исчезло, а в миске на донышке лежали одни стерляжьи головки.
― Винца-то, любезненькой ты мой, винца-то благослови, ― потчевал игумен, наливая рюмки портвейна. ― Толку-то я мало в заморских винах понимаю, а люди пили да похваливали. Портвейн оказался в самом деле хорошим. Патап Максимыч не заставил гостеприимного хозяина много просить себя.[4]

  Павел Мельников-Печерский, «В лесах» (книга первая), 1874
  •  

Что у них тут наготовлено? ― подошел к столу. ― Портвейн старый Фактори, медок разлива братьев Елисеевых, ай да отцы! Не похоже ведь на пескариков. Ишь бутылочек-то отцы наставили, хе-хе-хе! А кто это все доставлял сюда? Это мужик русский, труженик, своими мозольными руками заработанный грош сюда несет, отрывая его от семейства и от нужд государственных! Ведь вы, отцы святые, народ сосете!
― Это уж совсем недостойно с вашей стороны, ― проговорил отец Иосиф.

  Фёдор Достоевский, «Братья Карамазовы», 1880
  •  

Мы тихо подошли к кабинету. Сквозь полуотворённую дверь я увидел Антона Павловича. Он сидел на турецком диване с ногами. Лицо у него было осунувшееся, восковое… и руки тоже… Услышав шаги, он поднял голову… Один момент ― и три выражения: суровое, усталое, удивлённое ― и весёлые глаза. Радостная Антошина улыбка, которой я давно не видел у него. ― Гиляй, милый, садись на диван! ― И он отодвинул ноги вглубь. ― Владимир Алексеевич, вы посидите, а я на полчасика вас покину, ― обратилась ко мне Ольга Леонардовна. ― Да я его не отпущу! Гиляй, какой портвейн у меня! Три бутылки! Я взял в свою руку его похудевшую руку ― горячую, сухую. ― А ну-ка пожми! Помнишь, как тогда… А табакерка твоя где? ― Вот она. Он взял её, погладил, как это всегда делал, по крышке и поднёс её близко к носу. ― С донничком? Степью пахнет донник. Ты оттуда? ― Из Задонья, из табунов.[5]

  Владимир Гиляровский, «Жизнерадостные люди», 1934
  •  

Однако! Я чувствую, что после водки вы пили портвейн! Помилуйте, да разве это можно делать!
― Я хочу вас попросить, чтоб это осталось между нами, ― заискивающе сказал Стёпа.
― О, конечно, конечно![6]

  Михаил Булгаков, «Мастер и Маргарита», 1940
  •  

В литературе пошлость предпочтительнее ничтожности, ведь даже самый дешёвый портвейн лучше воды из-под крана.

  Уистен Хью Оден, 1950-е
  •  

В горнице Бориса Годунова, прямо против входных дверей, сразу бросалась в глаза «Широкая масленица» Кустодиева, та самая, с Шаляпиным в шубе, в бобровой шапке, над Москвой, над метелицей, над качелями и каруселями. А в открытое окно ― как на ладони, Эйфелева башня, вся в тонких стропилах, перехватах, антеннах и кружевах. Первым делом ― портвейн, чёрный-чёрный, густой и, как говорит сам Федор Иванович, неслыханного аромата. Потом разговор о всякой всячине, разговор так вообще. Разговор в частности придет в своё время.
― Хотите, дорогой, излюбленный ваш диск послушать?
― Ну, еще бы! Сколько раз подряд готов слушать… Хозяину и самому диск по душе. Граммофон, конечно, первый сорт, американской марки, последнее слово техники. Кресла мягкие, глубокие, портвейн действительно неслыханного аромата, а из волшебного ящика волшебный голос, и какая чёткость, и какие слова! Жили двенадцать разбойничков, Жил Кудеяр-атаман.[7]

  Дон Аминадо, «Поезд на третьем пути», 1954
  •  

Я приступил к делу. В положительном смысле отметил ― руки не трясутся. Уже хорошо… Портвейн распространялся доброй вестью, окрашивая мир тонами нежности и снисхождения. Впереди у меня ― развод, долги, литературный крах…[8]

  Сергей Довлатов, «Заповедник», 1983
  •  

После того, как подросток заснул, учителя спустились в подвал и обнаружили там две бутылки, одну из них початую, они вынесли их на свет и прочитали на этикетках: «портвейн «Агдам». С этого момента жизнь Мити Петрова резко изменилась. В ней появился четкий смысл. Портвейн «Агдам» мощно и непреодолимо потянул подростка к себе, словно магнит иголку. Однако вожделенная жидкость стоила денег, которых у Петрова не было, но которые он научился добывать в младших классах, вытрясая мальцов на переменах.[9]

  Дмитрий Липскеров, «Последний сон разума», 1999
  •  

Позже, когда было выпито двенадцать фугасов и выкурено столько же косяков, Митя заснул на нарах и снилось ему, что он грудник, присосавшийся к материнской груди, из которой вместо молока течет чистейший портвейн «Агдам». Его вырвало на соседа снизу, и тот полночи, матерясь, отмывался в туалете, был засечен надзирателем и избит по полной программе за нарушение режима… Через два года Петрова перевели на взрослую зону, где он стал простым мужиком. С воли ежевечерне таскали самогон, и в течение восьми лет он потреблял его, словно воду, втайне мечтая о полстакане «Агдама».[9]

  Дмитрий Липскеров, «Последний сон разума», 1999

Портвейн в поэзии[править]

  •  

Бабы и сыры навалены возами,
В водочных графинах спит шальной угар,
Окорок исходит жирными слезами,
Радостный портвейн играет, как пожар[10]

  Саша Чёрный, «Праздник», 1910
  •  

Я, изгнанница из пустыни,
Допиваю последний портвейн.
Властвуют в мире отныне
Ленин и Эйнштейн.[11]

  Анна Баркова, «Этот год сумрачно прян...», 1923
  •  

Мы собрались.
В одном поэте
Кипел портвейн.
В другом ― чертовский ветер.
С перил срывало. Дыбилась жара.
На пристани столпились катера,
Моторки, шхуны ― водяное вече.
На мол кидалась пенная гора.
Был вечер.
И Ялта походила на бедлам,
Снимаемый при мертвом свете,
И два поэта пили пополам:
Один портвейн,
другой ― чертовский ветер. [12]

  Владимир Луговско́й, «Два поэта», 1926
  •  

Улица Чайковского,
Кабинет Домбровского.
На столе стоит коньяк,
За столом сидит Маршак. <...>
Улица Чайковского,
Кабинет Домбровского.
На столе стоит портвейн,
За столом сидит Вайнштейн.[13]

  Николай Олейников, «Улица Чайковского...», 1931
  •  

«Расцветали яблони и груши», ―
Звонко пела в кухне Линда Браун.
Я хлебал портвейн, развесив уши.
Это время было бравым.[14]

  Сергей Гандлевский, «Расцветали яблони и груши», 1981

Источники[править]

  1. Фаддей Булгарин, Сочинения. — Москва: «Современник», 1990 год
  2. И.А. Гончаров. Фрегат «Паллада». — Л.: «Наука», 1986 г.
  3. Писемский А.Ф. Собрание сочинений в 9 т. Том 6. — М.: «Правда», 1959 г.
  4. П. И. Мельников-Печерский. Собрание сочинений. М.: «Правда», 1976
  5. «А. П. Чехов в воспоминаниях современников». — М.: «Художественная литература», 1986 г.
  6. Булгаков М.А. Избранная проза. — М.: Худ. лит., 1966 г.
  7. Дон-Аминадо. «Поезд на третьем пути». Москва, «Книга», 1991 г.
  8. С. Довлатов. Собрание прозы в 3 томах. — СПб: Лимбус-Пресс, 1993 г. том 1.
  9. 9,0 9,1 Дмитрий Липскеров, «Последний сон разума». — М.: Вагриус, 2000 г.
  10. Саша Чёрный. Собрание сочинений в пяти томах. Москва, «Эллис-Лак», 2007 г.
  11. Анна Баркова. «Восемь глав безумия». Проза. Дневники — М.: Фонд Сергея Дубова, 2009 г.
  12. В.А.Луговской. «Мне кажется, я прожил десять жизней…» — М.: Время, 2001 г.
  13. Олейников Н.М. Стихотворения и поэмы. Новая библиотека поэта. Санкт-Петербург, «Академический проект», 2000 г.
  14. Гандлевский С.М. Стихотворения. — М.: АСТ; Corpus, 2012 г.

См. также[править]