Корнелий Люцианович Зелинский

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску
Корнелий Зелинский
Kornely Zelinsky Корнелий Зелинский Париж 1926 год.jpg
Wikipedia-logo-v2.svg Статья в Википедии
Wikisource-logo.svg Произведения в Викитеке

Корне́лий Люциа́нович Зели́нский (1896—1970) — советский литературовед, литературный критик, член Союза Писателей СССР с 1934 года, доктор филологических наук (1964), один из главных идеологов советского конструктивизма в литературе.

Цитаты[править]

  •  

Замечали ли вы когда-нибудь странное обстоятельство, что литература была тесно связана с пиротехникой? Новые школы появлялись перед читателем, как Мефистофель перед Фаустом, в дыму и бенгальских огнях, с каким-то скандальным привкусом. Русский символизм вышел на свет белый, как неправильный ребенок ― ногами вперёд. Пресловутое брюсовское«о, закрой свои бледные ноги» ― долго считали чуть ли не боевым кличем символистов. А футуристы? Да что говорить о футуристах? Спросите, сколько читателей запомнили стихи Маяковского, и подсчитайте тех, кто только слыхал о его желтой кофте. Нет, поистине тяжела доля писателя! Но все это было когда-то. Невиданное десятилетие невиданной революции далеко разметало все «ноги» и «кофты», обстригло длинные шевелюры, а красные поэтические галстухи отдало детям. Мы отвыкли от литературных школ в их старом смысле. Позабывали о них. А новый читатель, вузовец или молодой рабочий, совсем и не слыхивал о таких вещах.[1]

  Корнелий Зелинский, «О Конструктивизме» (1928)
  •  

Зодчий революции искал своего стиля. Все эти искания шли на основе роста и новых социальных слоев, новых читателей из рабочих, новой интеллигенции, черпающей свой творческий пафос у истоков новой, невиданной для России, энергической, конструктивной, волевой культуры. Так три года тому назад возник литературный конструктивизм. Он родился под стать своей эпохе без «бледных ног», полосатых кофт, в скромной и деловой обстановке, как объединение поэтов, связанных совместной работой над новым стилем в поэзии, над новыми литературными принципами, какие вытекают из самого существа нашего времени. Кратко можно сказать, что эти принципы являются своеобразным сколком характерных черт нашей эпохи: экономии в расходовании материала, целеустремленности, динамичности, рационализма стройки. Всякая литературная школа приносит не только одни формальные лозунги.[1]

  Корнелий Зелинский, «О Конструктивизме» (1928)
  •  

Конструктивизм, предъявляя к литературе (а главным образом к поэзии, так как большинство конструктивистов ― поэты) те же требования, какие предъявляются социалистическим строительством во всех областях культуры, выражает собою культурнические стремления новой советской интеллигенции, которая ищет для себя участия (наиболее близкого ей) в общем строительстве. Можно сказать, что конструктивизм выражает собой нарождение у нас новой советской интеллигенции, по свое идеологи, по мироощущению чрезвычайно разнящейся от прежней русской богоискательской или нигилистической, обломовской, онегинской, но всегда бессильно-идеалистической интеллигенции. Литературный центр конструктивистов, являющийся организационным объединением конструктивистов, включает в себя поэтов, писателей и теоретиков литературы и искусства. Из них можно назвать поэтов: Илью Сельвинского, Э. Багрицкого, Веру Инбер, Влад. Луговского, Бор. Агапова, Н. Адуева, Н. Панова-Туманного; прозаиков: Е. Габриловича, Г. Гаузлера; теоретиков: В. Ф. Асмуса, И. А. Аксенова, А. Квятковского, Корнелия Зелинского. Разумеется, в своей работе конструктивисты представляют из себя индивидуальности, часто решительно отличающиеся друг от друга, но все же творчество конструктивистов может быть отмечено одними общими чертами, тем, что можно назвать стилем, упирающимся в принципы конструктивизма. Эти общие черты:
1. Сюжетность произведений.
2. Экономия изобразительных средств.
3. Характеристика героев, пейзажей, и вообще описываемого словами, близкими к избранной теме (принцип локальной семантики).
4. Введение в поэзию приемов прозы, как организационного средства, помогающего концентрировать внимание читателя, организовывать в желательном для себя смысле. Как всякий поэт, я ― сердце статистики: Толпоголос мой голый язык. И. Сельвинский Любовь к цифрам, к деловой речи, цитате из документов, деловому факту, описанию события, ― все это черты, характерные для конструктивизма. Наиболее ярко это выражено у главы школы, поэта Ильи Сельвинского, соединяющего в себе огромное плодородие речи, богатство пластических средств с внутренней организацией всех избыточествующих красок каким-то своеобразным рационализмом.[1]

  Корнелий Зелинский, «О Конструктивизме» (1928)
  •  

Конструктивизм идет на смену футуризму и как литературной школе, и как нигилистическому мироощущению. Футуризм сделал свое дело. Он был могильщиком буржуазной декадентщины в предреволюционные годы. В своем новом обличии ― Леф’а футуризм продолжает свое старое дело ― борьбу с гнилым охвостьем. Но новое дело, новая литература, новая социалистическая культура будет уже твориться не его руками. Эта новая культура созидает свой новый стиль, свои новые методы, и это есть методы конструктивизма.[1]

  Корнелий Зелинский, «О Конструктивизме» (1928)
  •  

Окружение Пастернака прибегало к такой мере, чтобы терроризировать всех тех, кто становился на путь критики Пастернака. Так, например, когда появилась моя статья «Поэзия и чувство современности», в Президиуме Академии Наук меня встретил заместитель редактора журнала «Вопросы языкознания» В.В.Иванов. Он демонстративно не подал мне руки за то, что я покритиковал стихотворение Пастернака. Это была политическая демонстрация с его стороны. И я хочу, чтобы эти слова достигли его ушей и чтобы он нашёл в себе мужество выступить в печати и высказать своё отношение к Пастернаку.[2] Да, должна быть проведена очистительная работа, и все мы должны понять, на какую грань нас может завести это сочувствие к эстетическим ценностям, если это сочувствие и поддержка идёт за счёт зачёркивания марксистского подхода.[3]

  Корнелий Зелинский, из доклада на общемосковском собрании писателей (1958)
  •  

Отец мой Люциан Теофилович при советской власти работал в ОГПУ в качестве инженера, умер в 1941 году 70 лет. Мать Елизавета Александровна была учительницей русского языка, впоследствии домохозяйкой, умерла в 1945 году 75 лет. Брат Вячеслав умер в 1936 году – 36 лет, сестра Тамара умерла в 1965 году – 67 лет. Я окончил Московскую 6-ую гимназию в 1915 году. В том же году поступил в Московский университет на философское отделение историко-филологического отделения, который окончил в 1918 году. По окончании университета отправился к отцу в Кронштадт. Отец работал там инженером в Управлении кронштадтской крепости. Тогда же я вступил в Союз социалистической молодёжи... С осени 1918 года по весну 1919 года работал секретарём газеты «Известия Кронштадтского Совета». Работал в РОСТА <...> и в качестве его работника был направлен в киевское отделение. Был военным журналистом (преимущественно на Южном фронте). При наступлении на Киев поляков переехал в Харьков. Работал в Совнаркоме УССР в качестве редактора секретно-информационного отдела, а затем секретаря Малого Совнаркома УССР.[4]

  Корнелий Зелинский, из автобиографической справки (1966)

Цитаты о Зелинском[править]

  •  

Сводка. Секретно-политический Отдел ОГПУ. 6 мая 1931 г. <...> Зелинский сказал мне, что последние вечера он проводит с Андреем Платоновым, который живёт с ним на одной площадке. Платонов производит на него впечатление совершенно гениального человека. Он ― прекрасно знает математику, астрономию, суждения его всегда тонки и интересны. Зелинский сказал, что Платонов читал ему и Агапову пьесу, в высшей степени интересную, которая однако никогда не сможет быть напечатана и поставлена, ибо политическая её установка по меньшей мере ― памфлет. Вообще, сказал Зелинский, у Платонова множество рукописей, которые никогда не смогут быть напечатаны. Замечу, что мне лично известны две таких рукописи: колхозные очерки, отвергнутые «Федерацией» и «Октябрем», и сценарий, отвергнутый ф<абри>кой «Культурфильм» ― его можно найти в делах фабрики. <...> Верно: Уполномоченный СПО ОГПУ: <подпись>.

  Андрей Платонов в документах ОГПУ-НКВД-НКГБ, 1931
  •  

Был я у Зелинского. Живёт он в том же доме, где Сейфуллина. Очень мил и джентльменист, но, очевидно, живёт в «тесноте»: при мне его тёща принесла ему открытку от Литфонда с требованием уплатить в трёхдневный срок 500 рублей — с угрозой, если он не уплатит, конфисковать его имущество и пропечатать его имя в «Литгазете». Он был в эту минуту великолепен. С аристократическим презрением он взял в руки эту открытку и сказал тёще:
— Вздор. Напрасная тревога. Посмотрите на подписи: «Халдеев и Мурыгин». Кто знает таких писателей! Ничтожества, не имеющие никакого литературного значения.
На стенах у него географич. карты, на шкафах глобусы: звёздное небо и земной шар.[5]

  Корней Чуковский, из дневника, 25 ноября 1931 года
  •  

Большой поэт целиком уцелевает в подстрочнике. Не большой ― целиком пропадает: распадается на случайности рифм и созвучий. И это я ― «формалист»!!! (О, сволочь: З<елин>ский!)

  Марина Цветаева, Дневниковые записи: 6-го января 1941 г.
  •  

 Потом Митька испарился, а я зашел за матерью к Тагерам. Тагерша рассказала, что недавно она разговаривала с Зелинским по поводу его рецензии на мамину книгу. Основные темы этой рецензии: «формализм и декаденс». Там было несколько из молодых поэтов, которых я слушал в тот вечер. Большинство из них, по словам Тагерши, не были согласны с этой рецензией и очень хвалили мамины стихи. <...>
Недавно (вчера) встретил на улице Корнелия Зелинского. По-моему, он хотел проверить, знаю ли я про его рецензию на мамины стихи. Но я притворился, что ничего не знаю.[6]

  Георгий Эфрон, Дневники (том первый), 1941
  •  

26 <июля 1942>. Воскресенье. Выписывал для «Кремля» и мечтал о поездке в Чимган. Вечером пришел Зелинский, мы сидели с ним на берегу Салара под луной и в прохладе. Он говорил о новом будто бы методе агитации и пропаганды, вводимом ныне, ― говорить правду, без прикрас и лжи.[7]

  Всеволод Иванов Дневники, 1942
  •  

22. III. 1956 г. Позвонил К.Зелинский, которому Кома <семейное прозвище сына Вс.В.Иванова>, за его поганую статью о поэзии, не подал руки, ― и сказал:
― Я хочу напечатать статью о тебе в «Октябре», положив в основу свой доклад на твоём юбилее, 60-летнем. Хорош! Слабость человеческая: хочется, чтоб статья появилась. Но всё-таки у меня хватило мужества сказать, что сейчас я занят сценарием об Октябре, и поговорим позже. А в это «позже» авось уеду в Казахстан.[7]

  Всеволод Иванов Дневники, 1956
  •  

1 ноября 1958. И в Москве, и в Переделкине (только не возле Деда) бесконечные разговоры о том, кто же, в конце концов, вёл себя вчера на собрании гнуснее: Смирнов или Зелинский, Перцов, Безыменский, Трифонова или Ошанин? Не всё ли равно? Мы. Я.[8]

  Лидия Чуковская, «Борис Пастернак. Первая встреча», 1962
  •  

Конструктивисты выпустили три сборника с претенциозными названиями: «Мена всех», «Госплан литературы», «Бизнес». Услуги теоретика при конструктивистах выполнял Корнелий Зелинский. Борис Агапов, в будущем неплохой очеркист, журналист, участвовал в «Госплане литературы» как поэт.[9]

  Варлам Шаламов, «Начало», 1962
  •  

Карьерий Поллюцианович Вазелинский. Паустовский рассказывает, как в Союзе писателей Вазелинский подошёл к нему (после своего выступления против Пастернака) и Паустовский сказал ему:
– Я не могу подать вам руку.
Вазелинский прислал П-му письмо на машинке: «Вы нанесли мне тяжкое оскорбление» и т.д. а пером приписал: «Может быть, вы и правы».[5]

  Корней Чуковский, из дневника, 6 декабря 1965 года
  •  

После «Зависти» Юрия Олешу ругали долго и дружно, и от души желали ему всяческих благ. Один замечательный негодяй — известный советский критик Корнелий Зелинский даже «видел Олешу во сне».[10]

  Аркадий Белинков, «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша»,[11] 1968
  •  

В этом смысле даже такой необыкновенно чуткий, хорошо осведомленный, умный и прогрессивный, но, увы, менее дальновидный критик как Корнелий Зелинский стоял, несомненно, на более отсталых позициях. Несмотря на это, он старался помочь как мог, и часто ему это действительно удавалось. Особенно там, где возникали сложнейшие вопросы социологии, философии и поэтики. Автор «Змеи в букете» старался объяснить Юрию Олеше, что «метафора может быть пролетарской, но может быть и буржуазной» , и настойчиво убеждал брать пролетарскую. Юрий Олеша сначала отказывался. Он хотел писать так, как писал «Зависть», не выбирая.[11]

  Аркадий Белинков, «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша», 1968
  •  

Поэтесса и переводчица Таня Макарова, дочь Алигер, была для Ахматовой тоже из тех детей, которые «родились у знакомых». Из историй об этих детях она с удовольствием рассказывала такую. Однажды она была в Переделкине и встретилась на улице с критиком Зелинским, который попросил ее на минуту свернуть к его даче посмотреть на сына. «К калитке подошла молодая женщина с годовалым ангелом на руках: голубые глаза, золотые кудри и всё прочее. Через двадцать лет, на улице в Ташкенте, Зелинский попросил на минуту свернуть к его дому посмотреть на сына. Было неудобно напоминать, что я с ним уже знакома. К калитке подошла молодая женщина с годовалым ангелом на руках: голубые глаза, золотые кудри. И женщина, и ангел были новые, но всё вместе походило на дурной сон».[12]

  Анатолий Найман, Рассказы о Анне Ахматовой, 1987
  •  

Я выступила. Я сказала, что такая статья — великий позор. Человек приехал, вернулся, это великий поэт, и вы сами это понимаете, поскольку в первой части воздаете ей должное и говорите сами, что она великий поэт. Как же можно ставить подножку? Это же чудовищный акт злодейства. И сказала, что я больше в семинаре быть не хочу. И еще несколько человек встали вместе со мной, и мы ушли. Мы бы наверняка поплатились, но через несколько месяцев началась война.
Может быть, Цветаева в этой Елабуге не покончила бы с собой, если бы эта сволочь Зелинский так не написал и если бы ее сборник вышел. Он мог выйти! Если бы он попал в более чистые руки, если было бы два хороших отзыва... Ведь все эти люди, которые разрешали или запрещали, сами были не очень сильны, им надо было разжевать и растолковать; и если бы им растолковали, что вот она проделала путь, пришла к реализму, к соцреализму, и что наша поэзия только и ждет ее сборника, — это было абсолютно в тот момент возможно, — то, может быть, ее путь дальнейший не был бы таким ужасно трагическим. Ведь ее встретили очень хорошо. И конечно, поскольку в поэтических кругах все понимали, что она великий поэт, то хотели к ней приблизиться. Ей разрешили въехать в страну, дали ей в пригороде, в Болшеве, дачку, она сделала сборник, она отдала его в «Совпис» — вот до этого момента, казалось, была надежда. Но когда сборник зарезали, люди от Цветаевой сразу отхлынули. Если бы ее впустили в эту стайку советских писателей, то, может, все было бы иначе. Ведь когда началась война и эвакуация и все писатели поехали в Чистополь, то ее не прописали в Чистополе, ей не разрешили жить в Чистополе. Ее отправили в эту Елабугу, где она оказалась абсолютно одинока, и она не выдержала этой жизни. Но, конечно, если бы ее сборник вышел, она бы осталась в Чистополе, и вполне допускаю, что это не кончилось бы так трагично.[13]

  Лилианна Лунгина, «Подстрочник», 1996
  •  

Я пошла на разведку, опоздала, уже расходились. По лестнице спускался Корнелий Зелинский и говорил своей даме что-то о далёкости от современности, узости кругозора и слабости голоса Мандельштама. Я не прислушивалась, но осталось ощущение чего-то кисло-сладкого, поразительно не соответствующего полнозвучию, гармонии и неистовству стихов Мандельштама[14]

  Эмма Герштейн, «Вблизи поэта», 1999
  •  

Борис Леонидович, в «Литературке» была большая статья К.Зелинского о мировой поэзии. Он там на вас наскакивает.
― Это там что-то о моей инфантильности? Мне говорили. Что-нибудь еще обо мне пишет?
― Да. Что-то о том, что ваша поэзия вынута из сундука символистов и пахнет нафталином. Поминает строки «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?» Это уж совсем бесчестно. Написано сорок лет назад, что же теперь цепляться?
― Вот именно.[15]

  Зоя Масленикова, «Разговоры с Пастернаком», 2001

Источники[править]

  1. 1,0 1,1 1,2 1,3 «Литературные манифесты от символизма до наших дней». — М.: Издательский дом «Согласие», 1993 г.
  2. Вскоре после этого выступления Зелинского Вячеслав Иванов был уволен с поста заместителя редактора журнала «Вопросы языкознания».
  3. Вячеслав Огрызко. «Сами просрали». — М.: «Литературная Россия» № 33/2011 от 23.02.2015 г.
  4. РГАЛИ. Литературный архив К. Л. Зелинского. Автобиография.
  5. 5,0 5,1 Чуковский К.И. Дневник. 1901—1969. — М.: ОЛМА-ПРЕСС Звездный мир, 2003 г. — Том 2.
  6. Г. С. Эфрон, Дневники в 2 томах. Том 1. ― М.: Вагриус, 2004 г.
  7. 7,0 7,1 Вс. В. Иванов, Дневники. ― М.: ИМЛИ РАН, Наследие, 2001 г.
  8. Лидия Чуковская. Из дневника. Воспоминания. — М.: «Время», 2010 г.
  9. В. Шаламов, Новая книга: Воспоминания. Записные книжки. Переписка. Следственные дела. — М.: Изд-во Эксмо, 2004 г.
  10. об этом см.: Корнелий Зелинский. «Змея в букете, или о сущности попутничества». В книге: Критические письма. ― М.: изд. «Федерация», 1932, стр. 127
  11. 11,0 11,1 А.В.Белинков, «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша». — Мадрид, 1976 г.
  12. А.Найман, «Рассказы о Анне Ахматовой». — М.: Вагриус, 1999 г.
  13. Олег Дорман. «Подстрочник»: Жизнь Лилианны Лунгиной, рассказанная ею в фильме Олега Дормана. — Corpus, 2010 г. — 480 с. — 4000 экз.
  14. Эмма Герштейн. Мемуары. — М.: Захаров, 2002 г.
  15. Зоя Масленикова. «Борис Пастернак. Встречи». ― М.: Захаров, 2001 г.

См. также[править]