Буква

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску

Бу́ква — графический символ фонетической письменности. Совокупность всех букв образует алфавит. Буквы в целом соответствуют фонемам в устной речи, хотя «буквальное» соответствие между буквами и фонемами встречается редко.

Русское слово «буква», по оценке М.Фасмера, имеет германское происхождение и связано с названием дерева бук: «вероятнее всего, источником явилось доготское *bōkō, ср. готское bōka „буква“, мн. ч. bōkōs „книга, письмо, грамота“, древневерхнемецкое buoh „книга“, древнеисландское bók, мн. ч. bǫkr „книга“».

Буква в афоризмах и кратких высказываниях[править]

  •  

Мёртвая буква действует иногда сильнее живого слова.

  Сёрен Кьеркегор, 1840-е
  •  

Разум человеческий владеет тремя ключами, открывающими все: цифрой, буквой, нотой. Знать, думать, мечтать. Все в этом.

  Виктор Гюго, 1860-е
  •  

Бит ― единица информации. В разговорной речи одна буква ― это один бит. В стихах ― полтора бита.[1]

  Евгений Велтистов, «Электроник — мальчик из чемодана», 1964
  •  

Очень ли трудно русское правописание? Звук ― это одно, а буква ― это другое. Такой, казалось бы, безобидный языковедный закон, а сколько огорчений он вызывает у школьника! Написано «борода», а читать надо «барада».[2]

  Лев Успенский, «Слово о словах», 1971
  •  

Что такое «Бог»? — Это слово из трех букв.

  Виктор Пелевин, 1990-е
  •  

С транспаранта упала буква. Многих поубивало.

  Виктор Шендерович, 2000-е
  •  

Слово – это пустота, со всех сторон облепленная буквами.
Вот почему с ней так удобно играть.[3]:56

  Юрий Ханон, «Альфонс, которого не было», 2013

Буква в публицистике и научно-популярной прозе[править]

  •  

Sanktpetersburg, столица Российской Империи со времён того царя, который сам большею частью подписывался под указами «Piter», Sanktpetersburg... Мы с намерением употребляем латинские литеры, чтобы не опустить ни одного звука в этом иностранном имени, в котором, при русском правописании и произношении «Санкт-Петербург», недостаёт одной буквы; и хотя всего приличнее облекать эти немецкие звуки в вполне соответственную им одежду готических письмён: Sankt-Petersburg, однако же мы предпочитаем в настоящем случае латинский шрифт, как более у нас известный...[4]

  Иван Аксаков, «Петербург и Москва», 1862
  •  

Второй акт есть хаотически растянутое мгновение, буква «и» между словами война и мир, за которой открывается бездна межвременья. В сентябре 1812-го года эта буква, это мгновение, разделяющее состояния мира и войны, внезапно расходится вширь, отворяя в истории пропасть шириной в две недели. И в эту пропасть валится сама слитная история, с нею логика, составленный из разно верующих частей человек (Пьер Безухов, Лев Толстой) и, как средоточие его понимания времени, слитной истории, логики, этики, как представление об идеальном пространстве и времени, в эту пропасть валится Москва. Второй акт сентябрьской пьесы Толстого рассказывает о метафизическом (календарном) провале Москвы, победе хаоса, приходе безвременья, смуты и Кумохи, распаде времен и отмене русской истории.[5]

  Андрей Балдин, «Московские праздные дни», 1997
  •  

Пища моя — книги; буквы поедаю, буквами питаюсь. Книжник и буквоед — отсюда всегда меня терзают голод и жажда. Как будто уши мои убежали от меня, чтобы не слышать Его слова: «Моя пища есть творить волю Пославшего Меня и совершить дело Его» (Ин.4:34)… Буква убивает, дух животворит. Вся мудрость человеческая, вся наука не суть ли лишь цепочки букв? Человек распался на буквы, человек стал азбукой, и он считает, что стал азбукой всего мира и Бога. Наша культура родилась в типографии. И все культурное поклонствует буквам, этим мелким идолам. И буквы суть ценность и мерило всякой ценности; и даже Бога начали печатать буквами, ибо Он перестал жить для людей и переживаться ими. Типографии стали храмами; царство буквы — вот наша культура.

  Иустин (Попович), 1950-е
  •  

Мы должны помнить, что для ребенка огромное открытие ― тот факт, что одинаковые звуки родного языка могут обозначаться совершенно разными буквами. Если только он действительно это понял, а не всего лишь сделал вид, чтобы не огорчать педагога. Такого рода открытия обычно совершаются, когда ребенка начинают учить писать, т. е. чаще всего в школе. Однако и в четыре года ребенок вполне может усвоить все эти «условности» как осмысленные, если он поймет, что буква ― это знак и что суть дела не в затверживании фактов, а в принятии некоторых условных правил, подобных правилам игры. [6]

  Ревекка Фрумкина, «Психолингвистика», 2001
  •  

Если перебор букв в коротких словах вполне реален, хотя и дает осмысленные слова редко (можно поочередно заменять в данном слове каждую букву и смотреть, осмысленно ли получившееся слово), то перебор букв в длинных словах просто невозможен, поскольку в любом разговорном языке менее миллиона осмысленных слов (даже если считать все словоформы), тогда как комбинаций букв той же длины, что и слов, ― в квинтильон раз больше. Далее, слова обретают смысл только в контексте, но даже словопар, не говоря уж о тройках слов, в языке ― многие миллиарды. Поэтому никто не мыслит путем перебора слов. И вот мы видим, что механизм Тонегавы тоже проводит не перебор, а какую-то более сложную процедуру.[7]

  Юрий Чайковский, «Трава родины, или Сталь и шлак», 2003

Буква в мемуарах и документальной литературе[править]

  •  

Семья кактусов богаче всех: она занимает целую лужайку. Что за разнообразие, что за уродливость и что за красота вместе! Я мимо многих кустов проходил с поникшей головой, как мимо букв неизвестного мне языка.[8]

  Иван Гончаров, «Фрегат „Паллада“», 1855
  •  

В Москве на женских курсах Полторацкой училась Надежда Григорьевна Львова, дочь небогатых родителей, уроженка Подольска, уездного городка Московской губернии. Я познакомился с Львовой в 1911 году; тогда ей было лет двадцать. Настоящая провинциалка, застенчивая, угловатая, слегка сутулая, она не выговаривала букву «к» и вместо «какой» произносила «а-ой». Её все любили и звали за глаза Надей.[9]

  Борис Садовской, «Петербург» [Часть Седьмая], 1912—1916
  •  

Надя Львова была не хороша, но и не вовсе дурна собой. <...> Она сильно сутулилась и страдала маленьким недостатком речи: в начале слов не выговаривала букву «к»: говорила «'ак» вместо «как», «'оторый», «'инжал».[10]

  Владислав Ходасевич, «Брюсов», 1924
  •  

Но я, как назло, был высок, неуклюж, неграциозен и косноязычен на многих буквах. Я отличался исключительной неловкостью: когда я входил в маленькую комнату, спешили убирать статуэтки, вазы, которые я задевал и разбивал. Однажды на большом балу я уронил пальму в кадке. Другой раз, ухаживая за барышней и танцуя с ней, я споткнулся, схватился за рояль, у которого была подломана ножка, и вместе с роялем упал на пол.[11]

  Константин Станиславский, «Моя жизнь в искусстве», 1928

Буква в беллетристике и художественной прозе[править]

  •  

Видишь! ― неистово заорал Том, бросаясь на противника с удвоенной силой.
Будь Микаэль Тингсмастер учёным человеком, он сразу открыл бы, что буквы ― далеко не самое главное в образовании речи, и мог бы даже написать целый том по-латыни о птичьем и собачьем языке. Но теперь он ограничился тумаком, отбросившим Тома от Ван-Гопа, и пристальным взглядом в сторону того и другого. Том и Ван-Гоп молчаливо почесали затылки.[12]

  Мариэтта Шагинян, «Месс-Менд, или Янки в Петрограде», 1924
  •  

Пригнал бочку домой и до вечера стерёг с крыльца воду с золотом. Всё старый чёрт из головы нейдёт. Убить такого — семь грехов простится. Сидит, старая рухлядь, днём в потёмках, а ночь читает толстые книги по корявым буквам. А что там каракулями написано? Всё там есть, говорят люди. Про всё они, проклятые, знают![13]

  Борис Житков, из повести «Элчан-Кайя», 1926
  •  

Чернила выцветали. Было трудно разбирать бледные контуры букв. Ему вспомнился слепой, которого он встретил на улице. Он, Кин, играет своими глазами так, словно они открыты навеки. Вместо того чтобы ограничить их работу, он легкомысленно увеличивает её из месяца в месяц. Каждая бумажка, которую он кладет на место, стоит ему частицы зрения. Собаки живут недолго, и собаки не читают; поэтому они помогают слепым своими глазами. Человек, который транжирит зрение, достоин своей собаки-поводыря.

  Элиас Канетти, «Ослепление», 1931
  •  

Однажды, в начале 1943 года, все магазины в крупных городах СССР оказались буквально завалены мешками кофе в бобах. Видно американцы подбросили пару пароходов. До войны натуральное кофе считалось в СССР предметом роскоши. Теперь же все полки в магазинах, до этого пустовавшие, ломились под тяжестью мешков с красными заграничными буквами. Без карточек, по 80 рублей кило. Хлеб в то время на вольном рынке стоил 150 рублей кило.

  Григорий Климов, «Песнь победителя», 1951
  •  

«В связи с предстоящим капитальным ремонтом ведомственных дач, принадлежащих Дачному тресту, уведомляем Вас о необходимости освободить занимаемые Вами помещения. Просим Вас сделать это немедленно по получении этой бумани».
«Бумани»? Я не верил своим глазам. «Бумани»! Я держал письмо перед ними.
― Смотрите ― тут написано: «бумани»! ― Дочь засмеялась. Ну что же ― все верно. Лишь Букву ты просил у Него ― лишь Букву и получил! Пошел золотой дождь. Бог покажется только дождем, Не окажется больше ничем. Потому-то Его мы и ждем так спокойно: Он нравится всем.[14]

  Валерий Попов, «Ужас победы», 2000

Буква в поэзии[править]

  •  

Буквы сигают, как блохи,
облепили беленькую страничку.
Ум, имеющий привычку,
притянул сухие крохи.

  Николай Асеев, «Леторей» («Объявление»), 1915
  •  

Очередной доклад без сна
Приняв по буквам терпеливо,
Ты рад: какая перспектива
Из камеры твоей видна![15]

  Константин Симонов, «Товарищ», 1948
  •  

Ничего. Негашёная известь зимних пространств, свой корм
подбирая с пустынных пригородных платформ,
оставляла на них под тяжестью хвойных лап
настоящее в чёрном пальто, чей драп,
более прочный, нежели шевиот,
предохранял там от будущего и от
прошлого лучше, чем дымным стеклом ― буфет.
Нет ничего постоянней, чем черный цвет;
так возникают буквы, либо ― мотив «Кармен»,
так засыпают одетыми противники перемен.[16]

  Иосиф Бродский, «Келломяки», 1982
  •  

Прочла свой черновик и ужаснулась.
Болтлив и вял нестройных букв молчок.
Не только дома ― всех домов и улиц
изгнанник я, чей разум помрачён.

  Белла Ахмадулина, «Уж утро. За потачку Геркулеса...» (из цикла «Сны о Грузии»), 2000

Источники[править]

  1. Велтистов Е.С., «Приключения Электроника». — М.: «Планета детства», 1998 г.
  2. Успенский Л. В. «Слово о словах» (Очерки о языке). — Л.: Детская литература, 1971 г.
  3. Юрий Ханон. «Альфонс, которого не было». — СПб.: Центр Средней Музыки & Лики России, 2013. — 544 с.
  4. Иван Сергеевич Аксаков. Петербург и Москва (1862 год)
  5. А.Н.Балдин. «Московские праздные дни». — М.: «Астрель», 2010 г.
  6. Р. М. Фрумкина. «Психолингвистика». — М.: Академия, 2001 г.
  7. Ю. В. Чайковский, «Что же движет эволюцию?». — М.: «Наука и жизнь», № 9, 2007 г.
  8. Гончаров И.А. Фрегат «Паллада». Ленинград, «Наука», 1986 г.
  9. Садовской Б.А. «Записки (1881—1916)» / Публ. [вступ. ст. и примеч.] С.В. Шумихина/ — Москва, «Студия ТРИТЭ»: Рос. Архив, 1994 г. // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: Альманах.
  10. Ходасевич В.Ф. «Колеблемый треножник: Избранное» /Под общей редакцией Н.А. Богомолова. Сост. и подгот. текста В.Г. Перельмутера./ Москва, «Советский писатель», 1990 г.
  11. Cтаниславский К. С. Моя жизнь в искусстве. ― М.: Вагриус, 2006
  12. Мариэтта Шагинян, «Месс-менд». — М.: Правда, 1988 г.
  13. Житков Б.С. «Джарылгач» (рассказы и повести). – Ленинград: Издательство «Детская литература», 1980 г.
  14. Валерий Попов. «Очаровательное захолустье». — М.: Вагриус, 2002 г.
  15. Симонов К.М. Стихотворения и поэмы. Библиотека поэта. Большая серия. Второе издание. Ленинград, «Советский писатель», 1982 г.
  16. Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы: в 2 томах. Новая библиотека поэта (большая серия). — СПб.: «Вита Нова», 2011 г.

См. также[править]