Евгений Леонидович Кропивницкий

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску
Евгений Кропивницкий
Wikipedia-logo.svg Статья в Википедии

Евге́ний Леони́дович Кропивни́цкий (1893-1979) — русский поэт, художник, прозаик, композитор-любитель, неформальный создатель и руководитель неподцензурного Лианозовского кружка художников и поэтов в 1950-е — 1960-е годы в Москве, самые известные из которых: Игорь Холин, Генрих Сапгир, Ян Сатуновский, позже — Эдуард Лимонов.

Стихи Кропивницкий писал с 1909 года. Раннее поэтическое творчество отмечено влиянием символизма, но к середине 1930-х годов выработал собственную поэтику, сочетавшую классическое стихосложение с гротеском и примитивом. Называя себя поэтом окраины, отразил в стихах жизнь городских низов, повседневный быт и сознание обитателей пригородных поселков. Официально Кропивницкий не публиковался (за исключением нескольких детских стихотворений), но с 1950-х годов его стихи распространялись в самиздате. Позже печатался за рубежом, первая книга «Печально улыбнуться…» вышла в 1977 году в Париже.

Цитаты из стихотворений разных лет[править]

  •  

Печь все дымит и дымит ―
Изба полна смрадом.
Дядя Иван сердит,
Кроет всех матом.
Дедко проснулся от сна,
Смотрит печально.
А за окошком ― весна
Сине-лиловые дали.[1]

  — «Весна», 1921
  •  

Всё жду весны давно, давно,
Но нет весны в тревожных далях.[2]

  — «Всё жду весны давно, давно...», 1922
  •  

Я поэт окраины
И мещанских домиков.
Сколько, сколько тайного
В этом малом томике.
Тусклые окошечки
С красными геранями.
Дремлют Мурки-кошечки.
Тани ходят с Ванями.[3]

  — «Я поэт окраины...», 1937
  •  

Вещи прячутся. Бывает ―
Ищешь, ищешь ― не найдешь.
Все вокруг переберешь ―
Нету вещи ― как растает.
Но проходит день, другой ―
Смотришь ― вещь лежит на месте.
А ведь ты глядел раз двести
В этом месте, дорогой![4]

  — «Вещи прячутся. Бывает...», 1939
  •  

Серебро течет от месяца,
На осиннике блестит,
И осинник шелестит.
Пострадавший больше месяца
Человек пришел повеситься
На осине. Он глядит,
Как в сиянье хладном месяца
Лист осиновый блестит.[4]

  — «Серебро течет от месяца...», 1939
  •  

Над водою спят кувшинки
И листы зелёные.
С серых ив летят пушинки
Сонные-пресонные.[1]

  — «Над водою спят кувшинки...», 1940
  •  

У него глаза такие
Неуютные и злые,
Как ненастье в ноябре.
У него глаза такие
Словно полночь на дворе.[1]

  — «У него глаза такие...», 1940
  •  

Прошкандыбала старая старуха
С корявою скрипучею клюкой.
За ней костыль, завязанное ухо,
Спина горбом, спина и грудь доской.
За ними целая беды проруха:
Кто кривобок, кто скрючился дугой;
Иной смердит, иной пузырит брюхо ―
Все клянчат, тянутся, томят тоской.[1]

  — «Нищии», 1940
  •  

Цветы, окошечко
И ряд окошечек.
Мурлычат кошечки,
Люблю я кошечек. <...>
Пейзаж с избушкою,
Пейзаж с коровкою,
Старушка с клюшкою,
Погост с церковкою.[5]

  — «Цветы. Окошко. И ряд окошек...», 1940
  •  

У забора проститутка,
Девка белобрысая.
В доме 9 ― ели утку
И капусту кислую.
Засыпала на постели
Пара новобрачная.
В 112-й артели
Жизнь была невзрачная.[3]

  — «У забора проститутка...», 1944
  •  

Закурил. Сижу и вижу:
Вылез таракан.
Ах, какой он тёмно-рыжий!
Жизнь его куда-то движит:
Вот залез в стакан.[1]

  — «Дверь закрыта. Ночь настала...», 1944
  •  

Вода, вода, водица.
Кувшинки на воде.
На кочке аист-птица
Нахохлясь серебрится
В весенней лепоте.[1]

  — «Вода, вода, водица...», 1945
  •  

Дожди до чёрта надоели,
Несносны лужи у крыльца;
Намокли избы, куры, ели, ―
И нет сим бедствиям конца. <...>
Но не считаясь с настроеньем,
(Подобны яростной мушне) ―
Аэропланы с наглым пеньем
Несутся в тусклой вышине.[1]

  — «Дожди до черта надоели...», 1946
  •  

Как тяжка нам бедным осень,
Серый мрак её несносен,
Дождь в ветвях берёз
Горше слёз.
Бедноты на свете много,
Многие живут убого:
Кто в подвале, кто в норе,
Кто в дыре.
Сеет дождь вторые сутки.
Нищеты лохмотья жутки.
Продувает наш барак
Ещё как![1]

  — «Осень бедняцкая», 1950
  •  

Ходят спотыкаются,
Пьянству обучаются,
Выпив ― улыбаются
Или задираются ―
Яростно сражаются,
Матерно ругаются,
Морды разбиваются.
После ― слёзно каются.
В результате маются.
В общем наслаждаются.[1]

  — «Па́рни», 1952
  •  

Граждане, располагайтесь
Поуютнее вот тут!
Ведь не даром люди прут,
Чтоб создать себе уют.
Граждане, располагайтесь,
Всем уютным запасайтесь,
Заводите то да сё;
Всем полезным занимайтесь ―
Всем, наверно, нужно всё. <...>
В головах роятся думы:
Телевизор бы купить,
Без него нет силы жить.
Нужны вещи для уюта,
Для уюта и красы:
На руку надеть часы,
Золотые вставить зубы,
Краскою покрасить губы,
На ноги надеть капрон
И купить себе бостон.
Граждане, располагайтесь
По хозяйски там и тут!
Эх, хорош земной уют!
Хороши земные вещи:
Керосинки, лампы, клещи. <...>
Граждане, располагайтесь:
Умершему нужен гроб:
Жил да был ― а смерть вдруг ― хлоп!
Эй, гробами запасайтесь,
Вот погост, располагайтесь.
Может быть и вправду тут
Обретете вы уют?..[1]

  — «Земной уют», 11 августа 1955
  •  

Кажется, пройтись пора.
Выхожу ― навстречу Холин.
Он, как водится, доволен,
Хоть и не кричит ура.[1]

  — «Встреча с Холиным», 1962
  •  

Любовь — мученье.
Блуд — наслажденье,
Похоть — развлеченье,
Упоенье…
Любовь несчастна —
Это ясно.[1]

  — «Любовь — мученье», 1965
  •  

Лимонов, Лимонов,
Вы лучше лимонов,
Не только лимонов,
Но и апельсинов,
Но и мандаринов.[1]

  — «Лимонов», 1970
  •  

Поэты эти не для нас,
Хоть были модны одно время.
Жизнь коротка. И вот поэт
Хотелось бы чтоб был понятен.
Писать сумбурно может всяк
И Щапова да и Лимонов.
Бери перо и напиши ―
Не даром ты писать учился.[1]

  — «И Анненский и Пастернак...», 1977

Цитаты из прозы и мемуаров[править]

  •  

Мученья после запоя были на этот раз нестерпимыми. Эти мученья были настолько тяжелы и невыносимы, что Чернов пробовал несколько раз вешаться. Повеситься ему не удалось: его отправили в дом умалишенных. В доме умалишенных он долго страдал. Он упросил жену, Нюру, взять его из больницы, но тоска была так невыносима, что он принялся за старое: вешаться. Пришлось второй раз отправить в психиатрическую лечебницу. Через год он умер. <...> Утрата религиозной наивности, атеистичность духа и ума его, неизвестность сущности мира — вот та канва, на основе которой вырастает его скорбная мысль и трагическое звучание его стихов… Несомненно, это глубоко пессимистические стихи. Душа поэта как бы замкнута в тёмный круг, выхода из коего нет.[6]

  — «из воспоминаний о Филарете Чернове»,

Цитаты о Евгении Кропивницком[править]

  •  

Есть у него и другие стихи.
Философские. <...> Основной пунктик этой «философии» — «Мы все помрём». — Глупо, но факт. Однажды я попытался сказать ему об этом. Но кончилось тем, что он порвал со мной всякие отношения. В течение года мы не встречались. Теперь я просто помалкиваю, если мне что не нравится. И всё равно это замечательный поэт. Свежий и новый даже теперь, в 1966 году.[7]

  Игорь Холин, «из тетради заметок», 1966
  •  

В конце 30-х годов в поэтике Е. Кропивницкого происходит резкий поворот. Большую часть из созданного в предыдущие десятилетия поэт уничтожает, и все составленные позднее самим автором сборники включают в себя стихи, написанные после 1937 года. Е. Кропивницкий открывает для своей поэзии новый мир — современность, взятую в ее повседневном, бытовом ракурсе. И этот ракурс оказывается совершенно органичным для поэта, для его манеры «печально улыбаться». Затаенная ирония выходит на первый план, мощно актуализируется совершенно новой образностью.[5]

  Владислав Кулаков, «Поэзия как факт», 1999
  •  

Стремление к беспафосности поэтического высказывания окончательно оформляется в оригинальную примитивистскую поэтику, в чем-то пересекающуюся с обэриутской, в первую очередь — Николая Олейникова. Об этой перекличке стоит сказать подробнее. Никто из лианозовцев в своем творчестве не шел сознательно от обэриутов (хотя в конце 30-х годов Кропивницкий, скорее всего, знал об их существовании). Лианозовская поэтика формировалась совершенно независимо, развивая исключительно внутренние ресурсы. Но обэриуты и лианозовская группа действительно принадлежат одной традиции — традиции игровой поэзии, непосредственно восходящей к пародийным опытам XIX века, прежде всего к Козьме Пруткову. Обэриуты первыми осознали чисто поэтические возможности игровой эстетики и подняли «низкий» жанр пародии до уровня высокого искусства. В этом лианозовцы, безусловно, наследуют обэриутам. Игровая поэзия отказывается от прямого лирического пафоса; лирический монолог сменяется диалогической игрой чужими голосами, языковыми масками. Все это выражается в примитивистском гротеске, характеризующемся стилистической разбалансированностью, «лебядкинскими» речевыми манерами. Обэриуты тут ориентировались в основном на Хлебникова, развив его синтаксис «ляпсуса, оговорки» (Р. Якобсон) до своей поэтики абсурда, отказавшись, разумеется, от хлебниковского лирического пафоса. Е. Кропивницкий идет не от языковой метафизики Хлебникова, а от антириторического стремления к предметности, конкретности высказывания. На смену обэриутскому гиперболизированному «случайному» («ляпсус, оговорка») приходит не менее гиперболизированное конкретное.[5]

  Владислав Кулаков, «Поэзия как факт», 1999
  •  

Литературный однолюб – первый период его <Игоря Холина> поэтической биографии справедливо назвать “барачным”. Несколько лет жизни отданы единственной теме. Он не был “первооткрывателем”, – барак ввели в литературу Е. Кропивницкий и Я. Сатуновский.[8]

  Евгений Лобков, «Страшный мир» Игоря Холина, 2004
  •  

Не претендуя здесь на сколько-нибудь подробный анализ творчества и эсте­тики Е. Кропивницкого, которому уже был посвящен целый ряд работ, хоте­лось бы высказать лишь несколько принципиальных соображений. С моей точки зрения, значение этого поэта и (выражаясь суконным языком) деятеля культуры еще недостаточно оценено, особенно за пределами круга учеников и последователей, где как раз его почитают очень высоко. Дело не только в том, что Кропивницкий является патриархом неофициальной культуры и ос­нователем Лианозовской группы, одним из отцов самиздата, учителем и стар­шим другом многих замечательных поэтов и художников. Куда важнее, что его поэзия и его жизнь представляют собой, на мой взгляд, самый адекватный (при всем минимализме художественных форм и «маргинальности» его жизни) от­вет на вызов эпохи тоталитаризма и материализма. Эпоха была пафосной, и пафосны были ее великие поэты. Но на окраинах этого пафосного мира, на­сквозь пронизанного идеологией, продолжалась жизнь. Обычная жизнь, если не вспоминать, какой муки и потаенного труда стоило просто выжить — не умереть с голоду, не дать себя поймать на липкую приманку, как муху.[4]

  — Григорий Беневич, «Два этюда о творчестве Евгения Кропивницкого», 2012
  •  

При этом его, ровесника акмеистов и футуристов, вполне можно назвать последним крупным поэтом-декадентом (а не только «советским стоиком», как его назвал Эдуард Лимонов). «Советский стоик» Кропивницкий — автор десятка пронзительнейших религиозных стихов, наставляв­ший себя в смирении не в меньшей степени, чем в мужестве и терпении, и имевший, выражаясь языком христианских аскетов, «смертную память» (хотя не нужно, конечно, его представлять «воцерковленным интеллигентом», особенно современного образца). Также и «декадентом» он был, конечно, не в идеологическом, а в собственном смысле этого слова, о котором лучше всего сказал формально далекий от Е. Кропивницкого О. Мандельштам: «Рас­пад, тление, гниение — все это еще decadée. Но декаденты были христиан­ские художники, своего рода последние христианские мученики. Музыка тле­ния была для них музыкой воскресения». То есть дело не только в том, что Кропивницкий не стал служить какой-либо идеологии и не увлекся ни одной и в его стихах нет почти и следа великих исторических событий — мировых войн, революции, гражданской войны, сталинизма и его «разоблачения», по­корения целины и космоса, и даже не в том, что он вновь провозгласил в сере­дине XX века принцип «искусство для искусства», но в том, что он понял и прожил, что смерть и жизнь связаны в один узел и поэт должен встать в самую сердцевину тления, смерти и рождающейся из них красоты.[4]

  — Григорий Беневич, «Два этюда о творчестве Евгения Кропивницкого», 2012
  •  

Вспоминая слова Лимонова о Кропивницком как о «стоике», я бы добавил, что не в меньшей, если не в большей степени, чем «стоическое» отношение к жизни, Кропивницкий воплощал в лучших своих творениях высшую стои­ческую добродетель — бесстрастие. Нет нужды напоминать, что подлинное бесстрастие не следует путать с «бесполостью». В чем, в чем, а уж в «бесполости» художника, противопоставившего героизму «эротизм», никак не упрекнешь. Говоря о «бесстрастии», я имею в виду именно то, о чем сам поэт сказал как о тайне покоя. Даже в прочитанном выше стихотворении «Вещи прячутся.», хотя оно и не самое характерное в этом отношении, совершенно отсутствует не только героический пафос выхода из «мертвого бытия», но и «нервность» и «страстность», которые, казалось бы, могли сопровождать по­терю вещей, когда, бывает, «мир рушится» от потери дорогого и нужного. Кропивницкий же бесстрастно и мудро, приправляя все солью легкой само­иронии, созерцает «прятки» с нами вещей, претворяя их в творчество.
Но еще больше таинственным покоем бесстрастного созерцания веет от не­которых «пейзажных» и словно списанных с натуры стихов Кропивницкого:
Вода, вода, водица.
Кувшинки на воде.
На кочке аист-птица
Нахохлясь серебрится
В весенней лепоте.
1945[4]

  — Григорий Беневич, «Два этюда о творчестве Евгения Кропивницкого», 2012
  •  

Поэтика Кропивницкого строится на последовательном контрасте черт примитивизма (стилевые ошибки, отсутствие тропов и других выразительных средств, натуралистичные сюжеты стихотворений и др.) и признаков классического поэтического произведения (использование твердых поэтических форм, силлабо-тонической метрики, эпиграфов, заголовков, обширный интертекстуальный фон).
В поэзии Кропивницкого доминируют темы обездоленности, пьянства, старости и смерти, а также связанные с ними мотивы. «Вечные» темы указывают на типологическое сходство примитивистской поэтики Кропивницкого с крестьянской поэзией второй половины XIX в. и городским фольклором, получившим распространение в тот же период (жестоким романсом).
Центральные темы Кропивницкого могут быть возведены к «архитеме» его поэзии — теме всеобщей деградации, упадка или угасания, определяющей его мировоззрение.[9]

  — Олег Бурков, «Поэзия Евгения Кропивницкого: примитивизм и классическая традиция», 2012
  •  

«Барачная поэзия и жестокий романс» подводит итог тематическому анализу поэзии Кропивницкого и расширяет контекст за счет поэзии других поэтов Лианозовской группы: И. Холина, Г. Сапгира, Я. Сатуновского, чьи стихи, посвященные жизни социальных низов, генетически связаны в том числе и с городским фольклором, особенно — жестоким («городским» или «мещанским») романсом.
«Барачная поэзия» и принесла лианозовцам известность: ими в русскую поэзию был введен и «обжит» новый локус, характерный для советской эпохи, но отсутствующий в официальной культуре. Новацию схожего качества за столетие до лианозовцев произвел в «высокой поэзии» H.A. Некрасов, а в прозе - натуральная школа. Появившийся в то же время городской фольклор, влиявший на литературу и вместе с тем сам испытавший на себе ее влияние, перешел из девятнадцатого века в двадцатый, и в барачной поэзии лианозовцев мы наблюдаем еще одну волну актуализации низовых городских жанров.[9]

  — Олег Бурков, «Поэзия Евгения Кропивницкого: примитивизм и классическая традиция», 2012

Цитаты о Евгении Кропивницком в стихах[править]

  •  

Туманы Прошлого клубятся жадно.
Былое всколыхнулось. Сердце ― жди!..
Сейчас придёт она и скажет так злорадно:
«Одна лишь мука ждёт нас впереди…»
Всё, всё теперь безлунно, безотрадно.
Поют романс «Оставь меня, уйди!»
В пустой гостиной чинно и парадно
И всё уютное осталось позади…[10]

  Арсений Альвинг, «Сонет-подражание» (Евгению Кропивницкому), 20 октября 1941
  •  

Пили. Ели. Курили.
Пели. Плясали. Орали.
Сорокин лез целоваться к Оле.
Сахаров уснул на стуле.
Сидорова облевали.[11]

  Игорь Холин, «Пили. Ели. Курили...» (Е. Л. Кропивницкому), 1959
  •  

Время семь.
На дворе темь.
Ему неохота идти на работу,
Хочется спать.
Может, на все наплевать:
Пусть увольняют,
Отдают под суд,
Надоел ежедневный труд ―
Скрежет прессов,
Грохот станков…
Вдруг вскочил,
Как шальной.
Потом вспомнил:
Выходной.[11]

  Игорь Холин, «Время семь...» (Е. Л. Кропивницкому), 1959
  •  

И жил Сапгир
И нет Сапгира
Сдана
В комиссионку
Лира
И жил Рабин
И нет Рабина
Исчез
Талантливый
Мужчина
И Кропивницкий Лев
Исчез
В земле
Иль в глубине
Небес
И Холин
Уж идет туда
Куда
Пускают без труда[11]

  Игорь Холин, «Коллективная эпитафия», 1989

Источники[править]

  1. 1,00 1,01 1,02 1,03 1,04 1,05 1,06 1,07 1,08 1,09 1,10 1,11 1,12 1,13 Кропивницкий Е. Л. Избранное. — Москва: «Культурный слой», 2004 г.
  2. Ф. И. Чернов Тёмный круг. — Рудня-Смоленск: Мнемозина, 2011 г. 228 стр. (Серия «Серебряный пепел»).
  3. 3,0 3,1 Кропивницкий Е. Л. Печально улыбнуться… (стихи и проза). — Париж: Третья волна, 1977. — 48 с.
  4. 4,0 4,1 4,2 4,3 4,4 Григорий Беневич. Два этюда о творчестве Евгения Кропивницкого. — М.: Новое Литературное Обозрение. №1, 2012 г.
  5. 5,0 5,1 5,2 В. Кулаков. Поэзия как факт: Статьи о стихах. — М.: НЛО, 1999 г. С.14-18
  6. Кропивницкий Е. Л.. Избранное: 736 стихотворений и другие материалы. — М.: «Культурный слой», 2004. С.580-599
  7. И. Холин. Избранная проза. — М.: Новое литературное обозрение, 2000 г. — 643 с.
  8. Е. Лобков. «Страшный мир» Игоря Холина. — М.: Зеркало, 2004, № 23
  9. 9,0 9,1 О. Бурков. Поэзия Евгения Кропивницкого: примитивизм и классическая традиция. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. — Новосибирск: ВАК, 2012 г.
  10. А. Альвинг. Памятники культуры. — Л., 1983 г. с. 117
  11. 11,0 11,1 11,2 И. С. Холин. Избранное. — М.: Новое литературное обозрение, 1999 г.

Ссылки[править]