Миндальное молоко

Материал из Викицитатника
(перенаправлено с «Оршад»)
Перейти к навигации Перейти к поиску
Бутылочка миндального молока

Миндáльное молокó — напиток из молотого с водой миндаля, по внешнему виду сходный с коровьим молоком, а также другими видами молока растительного происхождения (рисовым, овсяным, соевым). Миндальное молоко — ценный и полезный продукт, качественный заменитель молока животных (постное миндальное молоко — популярный продукт вегетарианской кухни), не содержит лактозы и холестерина, богатый источник кальция, как и миндальные семена.

В царской России молоко миндаля называли оршадом.

В стихах[править]

  •  

... а себя встаращит на Парнас
И сделает с доходом,
Не русский пить уж будет квас, ―
Оршад и лимонад, как барин знатный родом.[1]

  Николай Николев, «Сатир-рифмач», 1797
  •  

Я взял Наташу. Понеслись
Мы с нею вихрем по паркету.
Часа три посвятив пикету,
Старушка мать явилась к нам.
Мазурки кончились, мы сели.
Разносят виноград гостям,
И яблоки, и карамели,
Оршад, и мёд, и лимонад,
И пунш охотникам до рома.
Почтеннейший хозяин дома
Всех угощать душевно рад.[2]

  Василий Пушкин, «Капитан Храбров», 1829
  •  

Есть сюрту одна мадам ―
Целый Франкфурт это знает ―
Критикует всё, ругает,
Устремилась мне вослед,
Мой смотрела туалет,
Блонды, букли осудила,
Просто же совсем забыла,
Что сама так хороша,
Что не стоит ни гроша.
Подают нам лимонаду
О сюкре, гато, оршаду
И холодный слабый чай.[3]

  Иван Мятлев, «Венеция» — Часть первая [Сенсации и замечания госпожи Курдюковой за границею, дан л'этранже, 9], 1840
  •  

Я спустилась сюр ла плас
И пошла пур прандр юн глас
И оршада два стакана
Под аркады у Флорьяна.
Знаменит кафе Флорьян!
Все народы де л’ Орьян,
Турки, греки, персияне,
Его гости и крестьяне
Платят просто редеванс.[3]

  Иван Мятлев, «Венеция» — Часть первая [Сенсации и замечания госпожи Курдюковой за границею, дан л'этранже, 19], 1840
  •  

Вновь с тобою рядом лёжа,
Я вдыхаю нежный запах
Тела, пахнущего морем
И миндальным молоком.
Вновь с тобою рядом лёжа,
С лёгким головокруженьем
Я заглядываю в очи,
Зеленей морской воды.
Влажные целую губы,
Тёплую целую кожу,
И глаза мои ослепли
В тёмном золоте волос.
Словно я лежу, обласкан
Рыжими лучами солнца
На морском песке, и ветер
Пахнет горьким миндалём.[4]

  Георгий Иванов, «Вновь с тобою рядом лежа...», 1914
  •  

На планёре, на байдарке,
На рапирах ― всё равно! ―
Ты возьмёшь свои подарки:
Воду, воздух и вино.
День проходит невозбранно,
И как голуби шуршат ―
Неба нежная мембрана,
Ритм поэмы и оршад.

  Георгий Шенгели, «En plein air», 1934
  •  

Были поэты
мило одеты,
Часто ходили в пенсне,
Все были рыжи,
носили бриджи,
Сажали спаржу к весне.
И у «Фанкони»
пили как кони,
Пили пижоны оршад.
Их для рекламы
любили дамы,
Дамы прелестно грешат.[5]

  Павел Зальцман, «Были поэты...», 1970

В прозе[править]

  •  

Санин отвесил четверть фунта, отыскал бумажку, сделал из неё рожок, завернул лепёшки, просыпал их, завернул опять, опять просыпал, отдал их, наконец, получил деньги... Парень глядел на него с изумлением, переминая свою шапку на желудке, а в соседней комнате Джемма, зажав рот, помирала со смеху. Не успел этот покупатель удалиться, как явился другой, потом третий ...«А видно, рука у меня легкая!» — подумал Санин. Второй потребовал стакан оршаду, третий — полфунта конфект. Санин удовлетворил их, с азартом стуча ложечками, передвигая блюдечки и лихо запуская пальцы в ящики и банки. При расчёте оказалось, что оршад он продешевил, а за конфекты взял два крейсера лишних. Джемма не переставала смеяться втихомолку, да и сам Санин ощущал весёлость необычайную, какое-то особенно счастливое настроение духа. Казалось, век стоял бы он так за прилавком да торговал бы конфектами и оршадом, между тем как то милое существо смотрит на него из-за двери дружелюбно-насмешливыми глазами, а летнее солнце, пробиваясь сквозь мощную листву растущих перед окнами каштанов, наполняет всю комнату зеленоватым золотом полуденных лучей, полуденных теней, и сердце нежится сладкой истомой лени, беспечности и молодости — молодости первоначальной![6]

  Иван Тургенев, «Вешние воды», 1872
  •  

Так сколько я претерпел, покудова господь меня сподобил с Сенной-то из вертепа достигнуть до ресторана! Конечно, добрые люди помогли, научили всему.
— Да чему же тут учить?
— Помилуйте, как чему? Теперича на свадьбах официантом приглашают, всё надо знать — оршад, лимонад, весь порядок... Да тут страсть господня! Опять как подать, как обойтись... Облей-ка соусом-то гостя — ну, и вон! Как можно! Тут ни дня, ни ночи покою нет. Главное, спишь кое-как, совсем по нашей должности сна мало... Так тут, при такой жизни, где уж нам доходить до всего — дай господи только памятью не сбиться! Я этот самый прейскурант-то месяца три по ночам зудил, с огарком, покудова вошёл в память. Только бы, господь дал, не перепутать.[7]

  Глеб Успенский, «Кой про что», 1885
  •  

Полонезы, экосесы, мазурки, французские кадрили, русские кадрили, манимаски, ригодины или контреданцы, вальсы, англезы — сменялись одни другими.
Гремели шпоры улан и гусар в мазурках, отчётливо выделывающих па-де-зефир и антраша, разносили чай, часто подавали оршад, лимонад и фрукты.
Всё прыгало, вертелось, мешалось...
Почтенные московские дамы — маменьки — чинно сидели по стенам, следя завистливыми глазами за большим или меньшим успехом своих дочерей.[8]

  Николай Гейнце, «Аракчеев», 1898
  •  

С годами, конечно, парижские театры драмы приелись, но я и теперь иногда люблю попасть на утренний спектакль в «Ambigu», когда удешевлённые цены делают театральную залу ещё более демократичной. А тогда, в зиму 1865—1866 года, эта публика была гораздо характернее. Теперь и она стала более чинной и мещански чопорной.
Тогдашний партер, и ложи, и галереи в антрактах гудели от разговоров, смеха и возгласов. Продавцы сластей и газет выкрикивали свой товар. В воздухе носились струи запаха апельсин. Гарсоны театральных кафе, пронизывая общий гул, выкрикивали: «Оршад, лимонад, пиво!» Тогда соседи непременно заговаривали с вами первые; а теперь — никогда. Да и отделка зал, дорогие, сравнительно с прежними, цены — всё это сделало и «Бульвар преступлений» совсем другим. Тогда сверху то и дело слетали негодующие возгласы зрителей, возмущённых преступностью и коварством главного злодея: «Каналья! Убийца! Негодяй!» А когда, в заключительной сцене, невинность пьесы спасалась от ков этого злодея и герой произносил: «Спасена! Благодарю тебя, господь!» — весь театр плакал чуть не навзрыд.[9]

  Пётр Боборыкин, «Воспоминания», 1913
  •  

...как только кончился полонез и раздались первые звуки вальса, повалили в Помпеевскую галерею и Малахитовый зал. Там по обычаю, заведённому ещё со времен ассамблей Петра Великого и утончённому императрицей Екатериной, были приготовлены столы с питьём и сластями. По всем углам и вдоль окон Малахитового зала и в Помпеевской галерее были накрыты столы. На них стояли художественные серебряные канделябры и surtout de table (фр. Настольные украшения). Каждое было произведением искусства, каждое говорило о старине. Ковши с Петровскими распластанными орлами, целые сцены охот из серебра с деревьями, кабанами, оленями и собаками, с людьми в разных одеждах поддерживали хрустальные блюда и фарфоровые плато, на которых горами были наложены фрукты, печенья и пирожные. Под ними стояли чашки для чая и хрустальные стаканы для оршада, лимонада и клюквенного морса, то здесь, то там были в особых серебряных вазах во льду бутылки шампанского Удельного имения Абрау и подле них хрустальные бокалы.[10]

  Пётр Краснов, «От Двуглавого Орла к красному знамени», 1922
  •  

Отец Константин выносил весь ход революции легко, потому что такой был жизнерадостный человек. Семья работала ― шили башмаки и сапоги рыбакам, он сам перевозил через озеро. Но, бывало, пьют морковный чай с чёрным хлебом, присыпая густо солью вместо сахара. А о. Константин вдруг скажет: «Вот хорошо бы... чего-то хочется? да, вот что: хорошо бы сейчас миндального молочка!» Приехал в гости двоюродный брат, известный был доктор, толстый, на 9 пудов, теперь худой, как в мешке, и вот человек в 50 лет уже говорит такое: «А знаешь, Константин, я теперь пришёл к выводу окончательному: Бога-то нет, совсем нет и быть не может». Глаза у Константина стали круглыми. «Иначе, ― продолжал доктор, ― как же мог бы он допустить». С этого часу Константин задумался. И раз, проходя мимо пожарной дружины, поменялся: отдал рясу и взял куртку. Ему это предстало весело, как миндальное молоко, и, сняв сан, он пошёл в исполком, объявил, что Бога нет и вот бы теперь ему подкормиться (миндальное молочко). Параллельно этому в деревне история с Борисом: муж-чёрт. К попу: крестик надень. Уговорили, надели. Пошли благодарить Константина, а он не поп: в пожарной куртке.[11]

  Михаил Пришвин, «Дневники», 1925
  •  

Это что ж за драка? .. Ел колбасу и проглотил нечаянно колбасную верёвочку. Неужели у меня будет аппендицит?! Зина пахнет миндальным молоком, мама её ― тёплой булкой, папа ― старым портфелем, а кухарка... многоточие... Больше мыслей нету. Взы! Почему никто не догадается дать мне кусочек сахару?[12]

  Саша Чёрный, «Дневник Фокса Микки», 1927
  •  

Сердце с лёгкими в сохранности. Отец Ипат выразительно молился со всеми вместе: ― Очи всех на тя, господи, уповают, и ты даёшь им пищу во благовремении, отверзаеши щедрую руку свою, исполняеши всяко животное благоволение, ― размашисто благословил яства; все уселись за трапезу. Посреди стола, возле почётных гостей и Прохора, стоял большой графин с миндальным молоком. Красивенькая монашка Надя бросала шариками хлеба в Прохора Петровича. Но Прохор суров и мрачен. Косые красноватые лучи заката наполнили нетленным вином опустошённые до дна бутылки.[13]

  Вячеслав Шишков, «Угрюм-река», 1932
  •  

Жених и невеста! Четырнадцатилетняя гессенская принцесса возвращается, как в чаду, домой. Этот синеглазый мальчик, который с нею танцевал и приносил ей оршад, — цесаревич Николай, наследник русского престола. Жених и невеста! Он ухаживал за ней, он сказал: «Я вас никогда не забуду». Вдруг они станут на самом деле невестой и женихом, женой и мужем, земными богами в этом царстве снега, церквей, певучего православного пения, льстивой раззолоченной свиты и ста пятидесяти миллионов добрых, бородатых, верноподданных мужиков?[14]

  Георгий Иванов, «Книга о последнем царствовании», 1933
  •  

После бала я долго был пьян воспоминаньями о нём и о самом себе: о том нарядном, красивом, лёгком и ловком гимназисте в новом синем мундирчике и белых перчатках, который с таким радостно-молодецким холодком в душе мешался с нарядной и густой девичьей толпой, носился по коридору, по лестницам, то и дело пил оршад в буфете, скользил среди танцующих по паркету, посыпанному каким-то атласным порошком, в огромной белой зале, залитой жемчужным светом люстр и оглашаемой с хор торжествующе-звучными громами военной музыки, дышал всем тем душистым зноем, которым дурманят балы новичков, и был очарован каждой попадавшейся на глаза лёгкой туфелькой, каждой белой пелеринкой, каждой чёрной бархаткой на шее, каждым шёлковым бантом в косе, каждой юной грудью, высоко поднимавшейся от блаженного головокруженья после вальса...[15]

  Иван Бунин, «Жизнь Арсеньева. Юность», 1933
  •  

Так уже повелось, что на святках наш день был 4 января, — день моего рождения. Не потому, чтоб меня как-нибудь выделяли из братьев и сестёр, а просто, — только моё рождение приходилось на праздники. Но всё-таки я являлся как бы некоторым центром праздника, меня поздравляли, за ужином пили наливку за моё здоровье, после ужина товарищи иногда даже качали меня.
Уже за несколько дней началась подготовка к вечеру. Мы все чистили миндаль для оршада, в зале и гостиной полотеры натирали воском наши крашеные (не паркетные) полы. Мама приезжала из города с пакетами фруктов и сластей. У всех много было дел и забот.[16]

  Викентий Вересаев, «Воспоминания», 1935
  •  

В восемь часов слушает обедню из секретарской комнаты; сюда за службой входит диакон с кадилом; сюда приносят антидор и теплоту. После обедни приём и чай. Во втором часу владыка в ряске и скуфье переходит из кабинета в столовую, молится и благословляет яства. При гостях он кушает всё; наедине лишь уху да морковный соус; кофе подаётся с миндальным молоком. Отдых за чтением книг и газет: проницательный ум владыки всё обнимает, всё видит. И вот он опять у письменного стола. Вечерний чай в шесть часов.[17]

  Борис Садовской, «Пшеница и плевелы», 1941
  •  

Как не похож Пушкин на существо, которым мы привыкли представлять себе поэта! Он просто старый франт, притом прожорлив и неряшлив. Дважды, говоря о Шишкове и Державине, употреблял сильные выражения, вовсе неуместные при юном племяннике. Пушкин сильно возмущён высылкою содержательниц петербургских модных лавок. Они хоть и француженки, да нужны, по его мнению. «Помилуйте, — говорил он, — где будут одеваться наши красотки? Они скоро будут ходить в сарафанах. Притом каждый порядочный человек, который хотел увидеться с прелестницей, находил в этих лавках комнату, канапе, стакан оршаду, и всё это недорого, с удобством и вежливостью...»[18]

  Юрий Тынянов, «Пушкин», 1943
  •  

― Да. Сейчас. Лёнька со вчерашнего вечера ничего не ел. Ещё в церкви он боролся с греховными мыслями, предвкушая удовольствие, с каким он будет пить дома горячий кофе с «постным» миндальным молоком и уплетать яблочные, жаренные на постном же масле, оладьи. Завтрак ждал его на столе, кофейник аппетитно дымился, но Лёньке пришлось снова одеться и идти к церкви. Церковные ворота были закрыты, женщина с подснежниками возле них уже не стояла. Не было почему-то и нищих.[19]

  Алексей Пантелеев, «Лёнька Пантелеев», 1952

Примечания[править]

  1. Поэты XVIII века. Библиотека поэта. Ленинград, «Советский писатель», 1972 г.
  2. Пушкин В.Л. «Стихи. Проза. Письма». Москва, «Советская Россия», 1989 г.
  3. 3,0 3,1 Мятлев И.П. Стихотворения. Библиотека поэта. Ленинград, «Советский писатель», 1969 г.
  4. Иванов Г.В. Стихотворения. Новая библиотека поэта. Санкт-Петербург, «Академический проект», 2005 г.
  5. Зальцман П.Я. Сигналы страшного суда. Москва, «Водолей Publishers», 2011 г.
  6. Тургенев И.С. Собрание сочинений. Москва, «Наука», 1954 г.
  7. Успенский Г.И. Собрание сочинений в девяти томах, Том 7. Москва, «ГИХЛ», 1957 г.
  8. Гейнце Н.Э. Собрание сочинений в семи томах, Том 4. Москва, «Терра», 1994 г.
  9. Боборыкин П.Д. За полвека. Воспоминания. Москва, «Захаров», 2003 г.
  10. Краснов П.Н. От Двуглавого Орла к красному знамени: В 2 книгах, Книга 1. Москва, «Айрис-пресс», 2005 г.
  11. Пришвин М.М. Дневники. 1923-1925. Москва, «Русская книга», 1999 г.
  12. Саша Чёрный. Солдатские сказки. Новосибирск, «Сибирская книга», 1994 г.
  13. Шишков В.Я. «Угрюм-река», в двух томах. Москва, «Художественная литература», 1987 г.
  14. Иванов Г.В. Собрание сочинений в трёх томах, Том 2. Москва, «Согласие», 1994 г.
  15. Бунин И.А. Жизнь Арсеньева: Роман. Рассказы. Москва, «Советская Россия», 1991 г.
  16. Вересаев В.В. «Воспоминания». Госполитиздат, 1946 г.
  17. Садовской Б.А. Пшеница и плевелы. (1936-1941) // «Новый Мир» № 11, 1993 г.
  18. Тынянов Ю.Н. Кюхля. Рассказы. Ленинград, «Художественная литература», 1974 г.
  19. Пантелеев А.И. Собрание сочинений в четырёх томах, Том 1. Ленинград, «Детская литература», 1983 г.

См. также[править]