Сидр

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску
Бутылочка тирольского сидра

Сидр (фр. cidre или буза (устаревшее просторечное) — слабоалкогольный (от одного до восьми градусов), слегка газированный напиток, получаемый в результате брожения яблочного, реже грушевого или айвового сока. Чаще всего сидр получается при добавлении в брагу культивированных дрожжей, реже — натуральным способом. Грушевый сидр называется перри.

Настоящий сидр приготавливается не из обычных яблок (содержащих слишком мало танина), а из особых сидровых сортов. В Англии и ряде других стран законодательно определена минимальная доля яблочного сока, который должен использоваться при приготовлении сидра (чаще всего 50 %). Использование столовых или десертных яблок в производстве сидра допускается, хотя это и влияет на вкусовые качества конечного продукта.

Сидр в прозе[править]

  •  

В благоустроенных обществах, как-то всякому известно, никакие плоды не пропадают втуне, примером французов, которые при великом изобилии в их странах винограда не бросают и излишне яблоки, но делают из них приятное питие, сидр называемое.[1]

  Иван Лепёхин, «Дневные записки», 1768
  •  

Однажды он попал на ферму около трех часов; все работали в поле. Он зашел на кухню, но сначала не заметил Эммы: ставни были закрыты. Солнечные лучи пробивались сквозь щели, вытягиваясь на каменных плитах тоненькими полосками, ломались об углы мебели и дрожали на потолке. По столу ползали мухи, они карабкались по грязным стаканам и с жужжанием тонули на дне в остатках сидра.

  Гюстав Флобер, «Госпожа Бовари» (пер. А.И.Ромм), 1856
  •  

Иногда при проходе мимо канав ферм их обдавало запахом толченых яблок, тем ароматом свежего сидра, который в это время года носится по всем нормандским деревням; иногда до них доносился запах конюшни, теплый, приятный навозный запах. Маленькое, освещенное окошечко в глубине двора указывало на жилье.[2]

  Ги де Мопассан, «Жизнь женщины» (скромная правда), перевод Л. П. Никифорова, 1883
  •  

Сейчас мы шли назад по запущенному проселку. Было очень жарко, и погребок у придорожной избушки обещал холодный яблочный сидр. В доме нас поразило обилие женщин. На стульях, кроватях, подоконниках их сидело девять ― десять ― все в «опасном возрасте», точнее, в угрожаемом возрасте ― от шестнадцати до сорока пяти лет. Некоторые из них тихо плакали. <...>
Подали сидр, и женщины с крестьянской вежливостью дожидались, пока мы не выпили по две кружки. Плакать начали только тогда, когда мы поблагодарили и хотели прощаться. Я собрал в комнате десяток солдат из окрестных домов. Они стояли бледные-бледные, прямо как на допросе.[3]

  Борис Слуцкий, «Записки о войне», 1945
  •  

Был месяц май, уже шестой день, как кончилась война, а мы стояли в немецкой деревне: четверо разведчиков и я, старший над ними. В деревне этой, непохожей на наши, было двенадцать крепких домов, под домами ― аккуратно подметенные подвалы, посыпанные песком, и там ― бочки холодного яблочного сидра, во дворах ― куры, розовые свиньи, в стойлах тяжко вздыхали голландские коровы, а за домами, на хорошо удобренной земле, рос хлеб.[4]

  Григорий Бакланов, «Почём фунт лиха», 1962
  •  

Как когда-то русская интеллигенция спорила в своих каморках ― помните? ― «пускай мы в спорах этих сипнем, пускай стаканы с бледным сидром стоят в соседстве с хлебом ситным и баклажанною икрой» ― так и сейчас американские «яйцеголовые», отставляя в сторону свои «хайболы» и «снэкс», работают до утра языками, и в спорах этих бурлит, пузырится, булькает вольнолюбивый дух их предков, пионеров.[5]

  Василий Аксёнов, «Круглые сутки нон-стоп», 1976 г.
  •  

Порой ему казалось, что он прожил несколько жизней в одной, где был и первый поцелуй сжатыми губами со школьницей на чертовом колесе, и бесстыдно деловитые губы марьинорощинской шлюхи, сунувшей в свой ридикюль его карманные деньги, и с тоскливой торопливостью раскрывавшиеся, пахнущие спиртом губы медсестер и регулировщиц на фронте, и губы студенток геофака, дышащие сидром праздничных вечеринок, и губы случайных городских женщин, отдающие только что стертой помадой, и шершавые, шелушащиеся губы деревенских девчат, и неожиданно прижавшиеся к нему в Париже губы черноглазой девчонки в лиловом трико во время карнавала на Монмартре.[6]

  Евгений Евтушенко, «Ягодные места», 1982
  •  

И все равно, своими глазами увидев гнездо совы-неясыти, глядишь обалдело. А потом еще выдолбленное в старой липе гнездо черного дятла-желны и ствол сухого дерева, его клювом проработанный, как долотом (желна ― крупный дятел); и клён, кора которого в четырех местах аккуратно продырявлена: это обычный пестрый дятел пил сладкий кленовый сок; и лисью нору в клубке корней; и гнездо дрозда-белобровика в расщепе старого дуба; поползней, синиц и одну только ворону, торопливо и на большой высоте несущуюся над лесом (и не напрасен страх ее: в развилке высокой березы видна копна веток ― гнездо ястреба, и кабы ястреб не сидел на гнезде, не долететь бы той вороне до края леса). Чувствуешь: с тобой происходит что-то неладное. Нелепый восторг переполняет, будто выпил кипучего молодого сидра, только ведь ты ничего не пил, парень, просто побыл немного в лесу[7]

  Василий Голованов, «Медитация в Лосином острове», 1997
  •  

В 1954 году я был в одном московском доме, среди студенческой компании. За бутылками сидра и кабачковой икрой мы читали свои стихи и спорили. И вдруг одна восемнадцатилетняя студентка голосом шестидесятилетней чревовещательницы сказала:
Революция сдохла, и труп ее смердит. (Это была Юнна Мориц).[8]

  Евгений Евтушенко, «Волчий паспорт», 1999
  •  

― Здесь есть одна тайна. И сама зажмурила глаза, ноздри раздула, с шумом втягивая сырой воздух:
― Чуешь? Яблоками пахнет! Совсем как в ангаре у нас на Экспериментальной базе. Только это не апорт <сорт яблок>, там запах с кислинкой, а здесь сухой, сладковатый. Откуда ― среди виноградников? Загадка!
― Ну уж и загадка, ― насмешливо улыбнулся Леон. ― Это запах ратафии, крепленого вина. Прежний хозяин гнал ее из яблок, вот и вся загадка. В тех вон бочках бродил сидр, набирал нужный градус, а потом отправлялся на винокурню, чтобы стать аперитивом
…В этой подземной матрешке было сыровато и знобко, но въевшийся в стены стойкий запах яблочного брожения отгонял мрачные мысли.[9]

  Дина Рубина, «Русская канарейка», 2014
  •  

Кеша покорно кивнул, и у него в горле запузырился успокаивающий сидр ― средство номер один для снятия стресса: organic, natural, instant. Кеша предполагал, что популярность этой микстуры была не в последнюю очередь связана с высоким процентом алкоголя. Чего не сделаешь для здоровья… Сидр, однако, стоил всех своих sharing points до последнего. Отчаяние куда-то исчезло ― сознание Кеши залил шипучий, побулькивающий и покалывающий покой. То, как он побулькивал, было приятно. Но вот покалывание казалось слишком уж острым и дискомфортным. Так что все вместе выходило, в общем, никак. Неудивительно ― если бы было приятно, стоило бы как абсент.[10]

  Виктор Пелевин, «Любовь к трём цукербринам», 2014

Сидр в поэзии[править]

  •  

И загорали, как румяна,
Еще незрелые плоды,
В себя вбирая сидр с поляны
Прозрачной дождевой воды.[11]

  Владимир Нарбут, «Земляника», 1909
  •  

Только глянет сквозь утёсы
Королевский старый форт,
Как весёлые матросы
Поспешат в знакомый порт.
Там, хватив в таверне сидру,
Речь ведет болтливый дед,
Что сразить морскую гидру
Может чёрный арбалет.[12]

  Николай Гумилёв, «Только глянет сквозь утёсы», 1909
  •  

Ни скатерти, ни салфеток,
Одни лишь тарелки в ряд.
Коралловый мусор креветок,
Изумрудной горой салат.
И сидр молодой в кувшинах.
Осторожней пейте его!
Только трусики на мужчинах,
А на женщинах ничего...

  Наталья Крандиевская-Толстая, «Ни скатерти, ни салфеток...» (из сборника «Дорога в Моэлан»), 1921
  •  

Гремя, трамвай подкатывает к лесу.
Толпа ― ларьки ― зеленый дым вершин.
Со всех концов к прохладному навесу
Текут потоки женщин и мужчин.
Дома предместья встали хмурой глыбой,
Прикрыв харчевнями облезлые бока.
Пей затхлый сидр, глотай картошку с рыбой
И медленно смотри на облака[13]

  Саша Чёрный, «Зеленое воскресенье», 1928
  •  

Как вымя полное коровье,
Ты изобилия полна,
И краснощекого здоровья,
И сидра, что пьяней вина.[14]

  Михаил Цетлин (Амари), «Нормандия», 1930-е

Источники[править]

  1. И.И.Лепёхин в книге: Исторические путешествия. Извлечения из мемуаров и записок иностранных и русских путешественников по Волге в XV-XVIII вв. — Сталинград. Краевое книгоиздательство. 1936 г.
  2. Ги де Мопассан. Сочиненія, избранныя Л. Н. Толстымъ. Перев. с франц. Никифорова. — М., 1893 г.
  3. Б.А.Слуцкий. „О других и о себе“. — М.: «Вагриус», 2005 г.
  4. Г.Я.Бакланов, «Пядь земли». Повести. Роман. Рассказы. — Кишинев: «Литература артистикэ», 1983 г.
  5. Василий Аксёнов. «Круглые сутки нон-стоп». — М.: Новый Мир, №8, 1976 г.
  6. Евгений Евтушенко, «Ягодные места». — М.: Советский писатель, 1982 г.
  7. Василий Голованов, «Медитация в Лосином острове». — М.: журнал «Столица», №11 от 07.01.1997 г.
  8. Евгений Евтушенко, «Волчий паспорт». — Москва: Вагриус, 1999 г.
  9. Рубина Д. И. Русская канарейка. Блудный сын. — М.: Эксмо, 2015 г.
  10. Виктор Пелевин. «Любовь к трём цукербринам». — М.: ЭКСМО, 2014 г.
  11. В. Нарбут. Стихотворения. М.: Современник, 1990 г.
  12. Н.С. Гумилёв. Собрание сочинений в четырёх томах / Под редакцией проф. Г. П. Струве и Б. А. Филиппова — Вашингтон: Изд. книжного магазина Victor Kamkin, Inc., 1962. — Т. 1. — С. 145.
  13. Саша Чёрный, собрание сочинений в пяти томах, — Москва: «Эллис-Лак», 2007 г.
  14. М. Цетлин (Амари). «Цельное чувство». — М.: Водолей, 2011 г.

См. также[править]