Елисейские поля

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску
Елисейские поля

Елисе́йские поля́ или Шанз-Элизе́ (фр. avenue des Champs-Élysées или les Champs-Élysées, или просто les Champs) — одна из главных магистралей Парижа, находится в VIII округе. Длина Елисейских полей — без малого два километра (1915 м.), ширина — 71 м., они ведут от площади Конкорд (Согласия) до Триумфальной арки.

В русской литературе XVIII-XIX века (как в прозе, так и в поэзии) упоминание Елисейских Полей совсем не обязательно связано с конкретным географическим объектом: центральной улицей Парижа. Очень часто по контексту видно, что под этим именем имеется в виду прообраз или первоисточник, давший название проспекту, а именно — Элизиум, райские (елисейские) кущи или луга Парадиза.

Елисейские поля в публицистике и мемуарах[править]

  •  

Кто был в Париже, говорят французы, и не видал Большой оперы, подобен тому, кто был в Риме и не видал папы. В самом деле, она есть нечто весьма великолепное и наиболее по своим блестящим декорациям и прекрасным балетам. Здесь видите вы ― то Поля Елисейские, где блаженствуют души праведных, где вечная весна зеленеет, где слух ваш пленяется тихими звуками лир, где все любезно, восхитительно ― то мрачный Тартар, где вздохи умирающих волнуют страшный Ахерон, где шум черного Коцита и Стикса заглушается стенанием и плачем бедствия, где волны Флегетона пылают...[1]

  Николай Карамзин, Письма русского путешественника, 1793
  •  

«Я в Париже!» Эта мысль производит в душе моей какое-то особливое, быстрое, неизъяснимое, приятное движение… «Я в Париже!» ― говорю сам себе и бегу из улицы в улицу, из Тюльери в поля Елисейские, вдруг останавливаюсь, на все смотрю с отменным любопытством: на домы, на кареты, на людей. Что было мне известно по описаниям, вижу теперь собственными глазами ― веселюсь и радуюсь живою картиною величайшего, славнейшего города в свете, чудного, единственного по разнообразию своих явлений. Пять дней прошли для меня как пять часов: в шуме, во многолюдстве, в спектаклях, в волшебном замке Пале-Рояль.[1]

  Николай Карамзин, Письма русского путешественника, 1793
  •  

Застава есть небольшой домик, который пленяет вас красотою архитектуры своей. Через обширный бархатный луг въезжаете в поля Елисейские, недаром названные сим привлекательным именем: лесок, насажденный самими ореадами, с маленькими цветущими лужками, с хижинками, в разных местах рассеянными, из которых в одной найдете кофейный дом, в другой — лавку. Тут по воскресеньям гуляет народ, играет музыка, пляшут веселые мещанки. Бедные люди, изнуренные шестидневною работою, отдыхают на свежей траве, пьют вино и поют водевили. Вы не имеете времени осмотреть всех красот сего лесочка, сих умильных рощиц, как будто бы без всякого намерения разбросанных на правой и на левой стороне дороги: взор ваш стремится вперед, туда, где на большой осьмиугольной площади возвышается статуя Лудовика XV, окруженная белым мраморным балюстрадой.[1]

  Николай Карамзин, Письма русского путешественника, 1793
  •  

Все это, вместе с грохотом и вечным движением, оживляющим площадь, принимает волшебный вид, особенно при закате солнца или вечером, когда вокруг зажигаются тысячи газовых фонарей и отдаленная музыка Елисейских полей вторит шуму фонтана. Елисейские поля, по-моему, одно из самых милых мест Парижа: широкое пространство между домами и липами, которыми обсажено с обеих сторон шоссе, ведущее к Arc de l'Etoile, а оттуда в Булонский лес, покрыто тенью старинных дерев, однолеток с деревьями Тюльерийского сада. Нет возможности перечислить всех cafe chantans, театров марионеток, качелей, каруселей, выстроенных между этими деревьями; тут находится также театр Bouffes Parisiens и цирк. Дети всех возможных возрастов, солдаты, нянюшки, старики и молодежь, денди, камелии, почтенные буржуа с семействами, гризетки и блузники, ― все это смешивается здесь и производит самую разнообразную, живописную пестроту. <...> Елисейские поля оживляются тем еще, что через шоссе, перерезывающее их во всю длину, проезжает каждый день чуть ли не все фешенебельное и веселящееся население Парижа.[2]

  Дмитрий Григорович, Корабль «Ретвизан», 1863
  •  

Несмотря на то что в «Кормчей книге» ничего не сказано о «обручеюбии» и «подолоразверстии», а волосы плести просто в ней запрещено, черное духовенство согласилось. На первый случай жизнь государя казалась обеспеченною до Елисейских полей. Не их вина, что в Париже тоже нашлись Елисейские поля, да еще с «круглой точкой». Чрезвычайные меры эти принесли огромную пользу, и это я говорю без малейшей иронии ― кому? Нашим нигилисткам. Им недоставало одного ― сбросить мундир, формализм и развиваться с той широкой свободой, на которую они имеют большие права.[3]

  Александр Герцен, «Былое и думы» (часть восьмая, отрывки), март 1867
  •  

Следовало немножко и отдохнуть от всего этого, «человеческого», на чем-нибудь не столь мрачном. Но когда вечером мы уселись на железных стульях какого-то кафе-концерта в Елисейских полях, и когда перед нами началось веселое кривлянье (повторяю, не утратившее еще следа недавнего удара), и когда вспомнилось, что, может быть, тут же, в клоаке, проходящей под Елисейскими полями, плывут тысячи неродившихся, когда вспомнилось, что в Версали раздается еще «ррррран…» ― когда вспомнилось все это, так и совсем стало скучно. На следующее утро я ушел из гостиницы, не дожидаясь, когда проснутся мои патроны; мне было чрезвычайно тяжело, тяжко, одиноко до последней степени, и весь я ощущал, что в результате всей виденной мною «правды» получилось ощущение какой-то холодной, облипающей тело, промозглой дряни.[4]

  Глеб Успенский, «Кой про что», 1885
  •  

Могли ли мы с тобой представить, сидя у тебя на кухне за круглым столом (каждый может отнести мое обращение на свой счет, детали не имеют значения, их часто для живости придумывают), так вот, сидя за круглым столом и в десятый раз разогревая чайник, могли ли мы подумать, что мечты вот так вот осуществятся. «Ах, побродить бы нам с тобой вместе по Елисейским полям…» Почему-то мечталось именно о Елисейских полях, как о чем-то самом шикарном и недоступном, а вышло так, что именно по этим-то полям мы с тобой ни разу и не бродили, но зато… Начали с того самого, знаменитого «Де маго», и я запечатлел даже на фотопленку твой первый визит туда, потом не менее знаменитый, хемингуэевский «Клозери де Лила», потом, вернее до этого, студенческая забегаловка на рю Бонапарт, потом на берегу Сены на кэ Малакэ, потом где-то у Сен-Сюльпис и еще где-то, не помню уже где, и возле моего дома, где я по утрам обычно выпиваю чашечку своего кофе, листая «Фигаро»...[5]

  Виктор Некрасов, «Взгляд и Нечто», 1977

Елисейские поля в художественной прозе[править]

  •  

Наконец едем! Вообрази себе, добрая моя Полина, что на дворе двадцать градусов мороза, входим на лестницу и ― что бы ты думала? вступаем в сад, цветущий, как в июле. Тут вьется плющ, там блестят цветы сквозь густую зелень. Вот уж слышны звуки музыки… входим в залу… Какая пестрота, какой блеск, какое сиянье! Не это ли Елисейские поля или, по крайней мере, елисейские комнаты! Позолота рам, карнизов блестит сквозь густые ветви миртовых, лимонных, померанцевых дерев; яркие краски гобеленовых обоев привлекают зрение, разноцветные ткани составляют своды палатки… Но я не хочу описывать тебе ни комнат, ни мебелей. Вообрази себе что-нибудь в этом роде из Тассова «Иерусалима» или из «Тысячи и одной ночи», и ты будешь иметь понятие о великолепии комнат.[6]

  Фаддей Булгарин, «Письма провинциялки из столицы», 1830
  •  

Софи робко села на одно пустое место. Она в первый еще раз обедала одна. Впрочем, ей было весело: все почти мужчины с заметным вниманием и любопытством смотрели на нее. Откушав и выйдя на улицу, Софи решительно не в состоянии была вернуться в свой номер. Ей так все нравилось, так все ее прельщало!.. Она взяла экипаж и поехала в Елисейские поля, где пошла было пешком, погулять. Тысячи огней горели в аллеях и придавали всему несколько таинственный вид. Софи шла по дорожке. К ней, на первых же шагах, пристал какой-то господин.
― Я вас провожаю! ― сказал он.
― Non, non, non, monsieur! ― поспешно отвечала Софи.[7]

  Алексей Писемский, «Взбаламученное море», 1863
  •  

Видите, как было. Шел я поздно ночью через Елисейские Поля (тогда этого великолепия не было, темень). А разбойничьего народу ― страсть сколько было… Иду так-то, слышу, в кустах кричит будто кто-то… Ровно мне ущемило за сердце, как брошусь ― ке фет ву ля (так и так по-русски), хвать одного верзилу за шиворот, другой убежал, ну кричать: стражу! Сбежались, и тогда только я увидал, что они человека душили… Лежит человек без чувств… Я даже сам удивился… Поглядел на верзилу, обомлел даже ― этакая махина, упаси господи![8]

  Глеб Успенский, «Новые времена», 1873
  •  

Приехав на следующее утро в Париж, они остановились в «Hotel d'Albe», находящемся на Avenue des Champs Elises, невдалеке от Триумфальных ворот. Николай Герасимович выбрал эту гостиницу, вследствие ее прекрасного местоположения. Елисейские поля в весеннее время ― самая приятная местность Парижа. Там и воздух чище, и Булонский лес в двух шагах, да и веселей, так как из окон видишь весь Париж, то есть все сливки парижского общества, приезжающие в Булонский лес и на скачки. Это настоящий калейдоскоп, в котором мелькает этот «tout Paris», как выражаются парижане. Савину надо было показать Париж Анжелике с такого конца, поразить ее им, отуманить, и для этого избранная им часть города и гостиницы были самые подходящие. Молодая женщина горела нетерпением видеть бульвары и магазины, а потому, переодевшись и позавтракав, они поехали с этой целью кататься.[9].

  Николай Гейнце, «Герой конца века», 1898
  •  

— Скажите, какие бы вы предложили меры для устранения этого зла?
— Да ведь вы знаете, что такое француз? Это ж прямо-таки удивительный человек. Ему бы все только — тру-ля-ля! Как только вечер, он сейчас же надевает цилиндр и бежит в Елисейские поля плясать с гризетками канкан. А я бы так сделал: Елисейские поля — закрыть! Карусельную площадь — закрыть! Не время теперь на каруселях раскатываться. И Гранд-Опера закрыл бы. Сиди дома с женой — вот тебе и вся Опера. <...>
— Виноват, — это вы говорите о браке, а меня интересует вопрос о детях. Вон мне один сведущий человек рассказывал, что, как только вечер, — француз надевает цилиндр и бежит в Елисейские поля плясать канкан.
Собеседник торжествующе рассмеялся.
— Побежит? У меня не побежит. Пусть-ка попробует, Я его тут же на улице у самого дома встречу: «Куда, мон ами Жан?» — «Иду с кокотками канкан плясать». — «Ага! А я к вам иду посидеть. Ну, да вы отправляйтесь, а я уж посижу с вашей женой, чтоб ей скучно не было. Ах, какой вы, мон шер, счастливый человек, что у вас такая жена! Что за грудь, что за плечи. А ножки! Воображаю также, как она целуется!» Так ведь он после этих моих слов, как соленый заяц, обратно домой побежит!! И уж можете себе представить, что не он в Елисейских полях, а я у него через год на крестинах канкан плясать буду!

  Аркадий Аверченко, «Руководство к рождению детей (Аверченко)» (из сборника «Дети»), 1922

Елисейские поля в поэзии[править]

  •  

Смолкли трубы побед.
Бей, барабан!
Струится кровь лет
Из открывшихся ран.
Почий, одинокий вождь
Огненных страшных дней…
Мелкий тревожный дождь,
Сон Елисейских Полей.[10]

  Илья Голенищев-Кутузов, «На смерть Фоша», 1929
  •  

Быть может, в северной Пальмире,
На черной ледяной реке,
Средь русских зим глухой Сибири
Иль в гарнизонном городке
Мы вспоминать с улыбкой станем
(Сугробы с шубами деля)
Французскую зиму в тумане
И Елисейские Поля.[11]

  Антонин Ладинский, «О Париже», 1934
  •  

Широки, от вас не скрою,
Елисейские поля.
Но люблю я всей душою
Орошения поля.*[12]

  Никита Богословский, «Заметки на полях шляпы»,[13] 1997

Источники[править]

  1. 1,0 1,1 1,2 Карамзин. Н.М. Письма русского путешественника. — Москва: Советская Россия, 1982. — 608 с. — (Библиотека русской художественной публицистики). — 100 000 экз.
  2. Д.В. Григорович. Сочинения в трёх томах. Том 3. — М.: «Художественная литература», 1988 г.
  3. А. И. Герцен, «Былое и думы» (часть восьмая, отрывки). Вольная русская типография и журнал «Колокол», 1868 г.
  4. Успенский Г.И. Собрание сочинений в девяти томах. Том 7. — Москва, ГИХЛ, 1957 г.
  5. Виктор Некрасов. «Записки зеваки». — М.: Вагриус, 2004 г.
  6. Фаддей Булгарин, Сочинения. Москва: «Современник», 1990 год
  7. Писемский А.Ф. Собрание сочинений в 9 т. Том 6. — М.: «Правда», 1959 г.
  8. Успенский Г.И. Собрание сочинений в девяти томах. Том 5. — Москва, ГИХЛ, 1957 г.
  9. Гейнце Н.Э. Собрание сочинений в семи томах, Том 6. — Москва, «Терра», 1994 г.
  10. Голенищев-Кутузов И.Н. Благодарю, за всё благодарю... Москва, «Водолей Publishers», 2004 г.
  11. Ладинский А.П. Собрание стихотворений. — М.: Русский путь, 2008 г.
  12. * Мы оставили в неприкосновенности своеобразную и самобытную рифму поэта-душелюба.
  13. Никита Богословский, «Заметки на полях шляпы». — М.: Вагриус, 1997 г.

См. также[править]