Пиния

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску
Пиния, Вилла Медичи, Рим

Пи́ния, сосна́ пи́ния или сосна италья́нская (лат. Pinus pinea) — вечнозелёные хвойные деревья из крупного типового рода сосна (лат. Pínus) семейства Сосновые (лат. Pináceae), к которому относятся такие известные роды, как ель, кедр, лиственница, пихта и тсуга. Сам род сосна насчитывает более 100 видов, растущих в диком виде по всему Северному полушарию от экватора до заполярья. В умеренном и субарктическом климате сосны образуют леса на равнинах, а в субтропиках и тропиках поднимаются в горы, где прохладнее.

Пиния — очень красивое дерево. Как декоративное растение она использовалась ещё этрусками. В наше время тоже широко используется в этом качестве. Очень хорошо подходит для искусства бонсаи. Пиния светолюбива и засухоустойчива, к почве малотребовательна, растёт на сухих известняковых почвах и на морских песках, хотя предпочитает свежие рыхлые почвы, не выдерживает избыточного увлажнения. Выносит морозы до —18 C°, ветроустойчива. Семена пиний — самые крупные среди представителей семейства. По вкусовым качествам превосходят кедровые орешки и широко используются в кондитерской промышленности, толчёные орехи входят в знаменитый соус песто. Культивируется пиния в Средиземноморье, на Южном берегу Крыма и на Кавказе.

Пиния в прозе[править]

  •  

Природа здешняя очаровательно величава ― и нежна и женственна в то же время. Я влюблен в вечнозеленые дубы, зончатые пинии и отдаленные, бледно-голубые горы. Увы! я могу только сочувствовать красоте жизни ― жить самому мне уже нельзя.[1]

  Павел Анненков, «Литературные воспоминания», 1882
  •  

Налево от нас, за поворотом, начинается Via Tasso. Это — широкая, почти вечно пустая улица; справа тянутся заборы, за ними, по террасам высоких гор, громадные виноградники; изредка: куща рододендронов, высокие зонты пиней да широколистые пальмы какого-нибудь парка, окружающего поэтично белую виллу, с опущенными зелёными жалюзи окон, которые почему-то говорят мне о тайне любви.

  Надежда Лухманова, «Исповедь (Не посланное письмо)», 1901
  •  

Плиний Младший, наблюдавший извержение из Мизены, в письмах к Тациту оставил нам некоторые сведения о гибели Помпеи. Событие началось землетрясением. Затем над вершиной горы появилось огромное облако в форме пинии, то белое от паров, то становящееся черным. С вершины облака, легшего горизонтально по ветру, стали падать камни, пепел, и страшный ливень разразился над окрестностями. Землетрясение возрастало, но, когда извержение достигло полной силы, оно прекратилось. Среди дня настала ночь...[2]

  Кузьма Петров-Водкин, «Моя повесть» (Часть 2. Пространство Эвклида. Глава 22. Везувий), 1932
  •  

Осенью 1930 года пришлось мне прожить несколько дней в гостях у А. М. Горького в Сорренто. Его вилла, с невзрачным фасадом со стороны узенькой улицы, казалась настоящим дворцом среди обширного сада. Неподалеку, за деревьями, открывался необъятный лазурный простор: глубоко внизу небесно синел Неаполитанский залив, направо, очень далеко над заливом, огромным конусом вздымался Везувий со своей седой пинией над кратером. Крутой спуск к заливу был бархатный от густых зарослей олив и других субтропических деревьев.[3]

  Фёдор Гладков, «Повесть о детстве», 1948
  •  

Много дней спустя старый Бернардито признался сыну, что за всю свою жизнь не испытывал такого чувства ужаса, как в минуты приближения волны-исполина. При сером утреннем свете Бернардито искал остров и не находил знакомых очертаний скалистого пика. Там, где моряки привыкли узнавать этот пик, стоял черный столб дыма, похожий на гигантскую пинию. Ее плоская крона раскинулась на полнеба. Иногда этот черный гриб озарялся снизу багровой вспышкой, и к небу вздымались облака белого пара. Затем сквозь пар и дым прорывались искры: огненные потоки ползли по долинам.[4]

  Роберт Штильмарк, «Наследник из Калькутты», 1951
  •  

25 октября 1961 года. Папа исполнил обещание. Водил Машу в Ботанический. Часа два бродили по осеннему саду. Собирали цветы ― куриную слепоту. Искали шишки под странными, не известными ни Машке, ни мне хвойными деревьями (пинии, что ли?) Было уже поздно, я сказал Маше, что, наверное, сад уже закрылся, а если так, то нам, наверно, придется ночевать в саду. Выкопаем ямку, сделаем шалашик ― и будем спать прямо на земле…[5]

  Алексей Пантелеев, «Наша Маша», 1966
  •  

Когда я вышла на площадь Испании, поднялась настоящая русская метель. Мокрые хлопья снега мгновенно побелили зеленые пальмы и пинии, принарядили старые дома, густо облепили прохожих. Метель в Риме, родная российская метель![6]

  Юлия Друнина, «Я возвращаюсь в Палермо», 1968
  •  

Равенна ― маленький городишко, белый, чистый, каменный, похожий, как многое в Италии, на Крым, только без гор и без моря. Очень скоро мы вышли в поле и пошли по неширокой дороге, обсаженной деревьями, кажется пиниями ― итальянскими соснами. И Заболоцкий сказал фразу, которую я запомнил точно: ― Здесь мне хорошо дышится.[7]

  Борис Слуцкий, «О других и о себе», 1977
  •  

А на картине рядом ангелы, собравшиеся к печальному застолью, будто для того, чтобы помянуть усопшего сапожника. И вдали гора, почти библейская, и справа дерево, быть может, лавр, а возможно, пиния, библейские…[8]

  Савва Дангулов, «Шагал», 1981
  •  

Рим, сука, весь как на ладони. Пинии шумят ― каждую иголочку видно. Фонтаны сверкают, как люстры хрустальные… Всю Империю, можно сказать, видать: от Иудеи до Кастрикума…[9]

  Иосиф Бродский, «Мрамор», 1982
  •  

Ехали под зелеными сводами акаций и каштанов. Проезжали под длинными, протянутыми над улицей руками пиний. Из тени выезжали на солнце и снова въезжали в тень. Выбрались на пыльное ливадийское шоссе и стали медленно, зигзагами, взбираться на высокий холм. <...> Не спеша спускаюсь к морю. Восхищаюсь пиниями, удивляюсь секвойям, глажу ветки земляничного дерева, подбираю шишки крымской сосны. Спускаюсь всё ниже и ниже. Дорожка петляет. Снизу, с пляжа, уже доносится гомон. <...>
И проснулся Бог, и взялся за дело. И сотворил Бог все точно так, как видел во сне. Из моего окна открывается вид на парк. Раскидистая, царственно-величавая пиния стоит под охраной черных, прямых, неподвижных кипарисов. К ней тянутся голубые, плоские ветви растущего поблизости ливанского кедра. Ксения где-то рядом. Где-то за этой пинией или чуть подальше, чуть правее, чуть левее. Ксения уже совсем рядом, и она ждет меня.[10]

  Геннадий Алексеев, «Зелёные берега», 1984
  •  

― Знаешь, была даже мысль в Италию слетать.
― И что же помешало? ― спросил сын с улыбкой, но мне вновь почудилась настороженность в его глазах.
― Да ничего. Не собрался просто. Собственно, что там делать? Про пинии Рима все до меня написали.
― Действительно! ― облегченно засмеялся он. ― Респиги, да?
― Молодец. Память молодая…

  Вячеслав Рыбаков, «Домоседы», 1987
  •  

Их первое утро началось со склоки. Ее угораздило написать этот стишок на обороте отлепившейся от обоев фотографии с деревом, чем-то смахивающим на сосну, ― потому что это было первое, что она увидела, вылупившись уже ближе к полудню для абсолютно другой, взрослой, новой-медовой жизни, и признав в этом гривастом дереве с жирными иглами, настырно рвущимися вверх, свою мамку, или даже свое воплощение, может быть бывшее, а может, только еще предстоящее ― чем еще можно было и заслониться?.. а от того, что случилось ― случилось судорожно, скоропостижно, беспамятно, как инфаркт, ― заслониться хотелось даже сильнее, чем пить, ― кто же мог знать? она и сейчас не знает! ― из носорожьего мыка, которым он вспарывал дом, будто рогом, можно было только предположить, что это ― какая-то очень для него важная пиния, под которой, например, похоронен Рафаэль… либо, наоборот, был зачат Ромик (домашняя кличка Ромул!), либо просто они с Маргаритой дотрахались под ней до самой последней крутизны... <...>
Зина сунула брючину обратно в ботинок, увидела: дерево держалось корнями за землю, за эту скудную, военным заводом вытравленную землю, как птица за ветку, только еще более судорожно. И задрала голову, это была сосна, не пиния, нет, обыкновенная местная кривая сосна, она пялилась во всю пучеглазость шишек, во всю растопыренность ресниц, как будто в одну точку, как будто еще только училась медитировать и не думать, и уж тем более не чувствовать ничего, даже судорожности своих лап.[11]

  Марина Вишневецкая, «Вот такой гобелен», 1999
  •  

Толмач лежал и читал вслух из путеводителя про какую-то триумфальную арку: один император украл для нее статуи и барельефы с арки другого императора. Изольда сказала: ― Смотри, вот триумфальная арка! Там стояли пинии, прижавшись плечом к плечу, и у них под мышками было небо. Это было накануне, а теперь, в метро, Изольда спросила: ― Ты обязательно хочешь посмотреть на лестницу и эти головы?[12]

  Михаил Шишкин, «Венерин волос», 2004
  •  

Франческа слегка приоткрывает дверь туалета и наблюдает за происходящим во дворе. Ее бабушка стоит в дрожащем утреннем луче. Он пробивается сквозь ветви пинии, это они делают луч дрожащим. Бабушка бледна и морщиниста. Бабушка задумчива. Франческа с грустью отмечает, что такой ее никогда еще не видела. Возможно, это тоже влияние пинии. А может быть, бабушка, не зная, что за ней наблюдают, просто расслабилась. Франческа уже когда-то видела, как на людях человек выглядел молодо, потом же заходил за угол и сразу старился.[13]

  Евгений Водолазкин, «Лавр», 2012
  •  

Рассыпчатые гривы гигантов-пальм над гладкими от старости, темными и неуловимо эротичными стволами, издали казались метелками от пыли, воткнутыми в холмик. Они выплескивались из комковатых крон зонтичных пиний, черными облаками присевших на зубчатые башни и крыши старинных вилл. И всюду крутизна темно-зеленых кудрей на горах была расчесана зубьями кипарисов… <...> Они сели на первый рейсовый автобус ― почти пустой, с несколькими местными мужчинами, говорливыми и громкоголосыми даже в это раннее время (ресторанная и туристическая обслуга разъезжалась по рабочим местам), и, взревывая на кольцах серпантина, тяжело переваливаясь с боку на бок, автобус пошел на приступ горы. Справа ступенчато взбегали еще спящие виллы, отели, великолепные дворцы ривьеры, а вниз на дорогу сползали клочья дымной бороденки утреннего тумана, что цеплялись за ветви пиний и жестяные на вид ленты агав. <...> Леон достал бинокль, принялся молча изучать виллу Фридриха и Елены, наполовину скрытую кронами старых пиний. Скорее, палаццо: было нечто величавое в четырехугольной башне, опоясанной открытой галереей.[14]

  Дина Рубина, «Русская канарейка», 2014

Пиния в поэзии[править]

  •  

Страну я помню: там валы седые
Дробятся, пенясь у подножья скал;
А скалы мирт кудрявый увенчал,
Им кипарис возвышенный и стройный
Дарует хлад и сумрак в полдень знойный,
И зонтик пиния над их главой
Раскинула; в стране волшебной той
В зеленой тьме горит лимон златой,
И померанец багрецом Авроры
Зовет и манит длань, гортань и взоры.
И под навесом виноградных лоз
Восходит фимиам гвоздик и роз...[15]

  Вильгельм Кюхельбекер, «Сирота», 1824
  •  

Темный колеблется там кипарис, как сходящая дева;
Там изваянную ветвь лавр горделиво несет;
Меры полна, в небесах стелет пиния облак округлый;
Знойной каникулы ждут шелестной пальмы листы.
Станом лазурных шатров облегли Рим эфирные горы;
В недолговечных венцах снежные блещут зубцы.[16]

  Вячеслав Иванов, «В Рим свои Tristia слал с берегов Понтийских Овидий...», 1892
  •  

И не его ль, не дух ли вещий Рима,
Далекие, мы чтим благоговейно
В часы, когда, волнуя сердце, снится
Твой кипарис и серый ряд олив,
И пиния, как жертвенная чаша,
Воздетая за даром солнца к небу
И врытая глубокими корнями
В земную грудь, как вечный образ твой?![17]

  Юргис Балтрушайтис, «Привет Италии», 27 марта 1918
  •  

Пальмы стеною и кто-то иной,
Кто-то как сила, и жажда, и мука,
Кто-то как хохот и холод сквозной ―
По лбу и в волосы всей пятерней, ―
И утюгом по лужайке ― гадюка.
Синие линии пиния.[18]

  Борис Пастернак, «Будущее! Облака встрепанный бок...», 1931
  •  

Понт шумит за чёрной изгородью пиний,
Чьё-то судно с ветром борется у мыса,
На рассохшейся скамейке старший Плиний,
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.[19]

  Иосиф Бродский, «Письма римскому другу», март 1972
  •  

Темно-синие пинии,
Синева средиземная
И надземно-подземная
Глубина тишины
Темно-синие пинии
В тишину включены,
И спадают глицинии,
Голубые глицинии
С раскаленной стены.
Словно ветром волнуемо,
Море в небо ушло
И беззвучными струями
По стенам потекло.[20]

  Мария Вега, «Темно-синие пинии...», 1976

Источники[править]

  1. «Литературные воспоминания». Серия литературных мемуаров под общей редакцией С. Н. Голубова, В. В. Григоренко, Н. К. Гудзия, С. А. Макашина, Ю. Г. Оксмана. — М.: Государственное издательство художественной литературы, 1960 г.
  2. Петров-Водкин К.С., «Хлыновск. Пространство Эвклида. Самаркандия». — М: «Искусство», 1970 г.
  3. Гладков Ф.В., «Повесть о детстве». — М.: Художественная литература, 1980 г.
  4. Роберт Штильмарк. «Наследник из Калькутты». — М.: Государственное издательство детской литературы МП РСФСР, 1958 г.
  5. А.И.Пантелеев. Наша Маша: Книга для родителей. Собр. соч. в 4 т. Том 4. — Л.: «Детская литература», 1984 г.
  6. Юлия Друнина. Избранные произведения в двух томах. Том 1. Проза (1966–1979). — М.: Художественная литература, 1981 г.
  7. Б.А.Слуцкий. „О других и о себе“. — М.: «Вагриус», 2005 г.
  8. Савва Дангулов, Художники. Литературные портреты. — М.: Советский писатель, 1987 г.
  9. Иосиф Бродский, «Мрамор». — Ann Arbor: «Ardis», 1984 г. Бродский И. Проза и эссе (основное собрание)
  10. Геннадий Алексеев, «Зелёные берега». — Л.: 1990 г.
  11. Марина Вишневецкая. «Увидеть дерево». — Москва, «Вагриус», 1999 г.
  12. Михаил Шишкин, «Венерин волос» — М.: «Знамя», №4 за 2005 г.
  13. Евгений Водолазкин. Лавр. — М.: Астрель, 2012 г.
  14. Рубина Д. И. Русская канарейка. Блудный сын. — М.: Эксмо, 2015 г.
  15. Юрий Тынянов. Пушкин и его современники. ― М.: Наука, 1969 г. — Французские отношения Кюхельбекера, 1939 год.
  16. В. Иванов. Собрание сочинений в 4 томах. — Брюссель: Foyer Oriental Chretien, 1971-1987 гг.
  17. Юргис Балтрушайтис. Лилия и серп. — М.: Художественная литература, 1989 г.
  18. Б. Пастернак, Стихотворения и поэмы в двух томах. Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990 г.
  19. Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы: в 2 томах. Новая библиотека поэта (большая серия). — СПб.: «Вита Нова», 2011 г.
  20. М. Вега. Ночной корабль. — М.: Водолей, 2009 г.

См. также[править]