Кимры

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску
село Кимра, вид с Вознесенской стороны.

Ки́мры , ранее Ки́мра — город на северо-западе России, административный центр Кимрского района, расположенный на востоке Тверской области, при впадении в Волгу реки Кимрки. Первые упоминания о селе Кимра датированы серединой XVI века. Ещё во времена правления Петра I оно получило известность центра сапожного промысла в Российской империи. К концу XIX века село окончательно сложилось как экономический центр обувной промышленности. В июне 1917 года село Кимры получило статус города.

Существует несколько версий происхождения названия города. Среди краеведов рассматривается возможность происхождения слова «Кимра» («Кимера», «Кимеря», «Кимерь») от названия одного из финно-угорских племён — меря. Меряне проживали в Верхнем Поволжье и бассейне реки Клязьмы. Согласно научной версии, город назван по реке Кимера (Кимра, ныне — Кимрка), название которой балтийского происхождения и связано с лит. kimzrỹnė — «болото, где много сгнивших пней».

В первой половине XVIII века историк Василий Татищев высказал догадку, что Кимры являются искажением слова «Кирема». «Имя сие есть ли эстонское, мордовское, значит, медвежье — как в Естляндии был град Киремпе, по-русски — „Медвежья глава“. Кирема — река, впадающая в Волгу, по-русски — Медведица. Может, Кимры сами Киремы именовались».

Кимры в коротких цитатах[править]

  •  

Медведица река, мордовски Кимера, как они и текущую в Дон Медведицу именуют. Может, и село Кимра тако ж именовалося, да рускими испорчено.[1]

  Василий Татищев, из второго тома «Истории российской», 1750
  •  

...Да, я люблю Россию, ибо в отечестве моем есть <...> село Кимра, в котором работается ежегодно до десяти тысяч пар сапогов...[2]

  Михаил Салтыков-Щедрин, «Наша общественная жизнь», 1863-1864
  •  

Говорят, что в двенадцатом году кимряне успевали снабжать обувью всю нашу армию.[3]

  Константин Ушинский, «Детский мир», 1864
  •  

Кимры ― название очень интересное, по-моему, его надо беречь. Трудно сказать, откуда, оно, но, мне кажется, его надо сохранить.[4]

  Михаил Калинин, из речи перед жителями Кимрского уезда, 1925
  •  

С певчими будто бы царевны живут, и рожают от них ребят, и отдают тех ребят в город Кимры на воспитание.[5]

  Алексей Толстой, «Петр Первый» (книга третья), 1944
  •  

Лет 70 назад из Калязина ездили на лошадях в Кимры, чтобы попасть на «чугунку».[6]

  Виктор Астафьев, «Зрячий посох» (повесть), 1982
  •  

На одном берегу Волги расположено Савёлово, на другом ― Кимры. Орды кимряков и орды савёловцев, по рассказам Тараса, сражались с незапамятных времен. И меж ними катилась Волга.[7]

  Эдуард Лимонов, «Книга воды», 2002

Кимры в публицистике и документальной прозе[править]

  •  

Медведица река, мордовски Кимера, как они и текущую в Дон Медведицу именуют. Может, и село Кимра тако ж именовалося, да рускими испорчено. Сия река, видно, что тогда границею была Ростовской и Новогородской областей; ибо прежде и после войска великороссийския тут собирались, по которому Кашин к Великой Руси принадлежал; но после оной и Углич приобщены к Белой Руси, Кашин ко княжению Тверскому, а Углич к Ростовскому.[1]

  Василий Татищев, из второго тома «Истории российской», 1750
  •  

Эх! Как понадобились кучеру новые сапоги, так кимряк в почёте, и Ваня он, и братец. Ну, и совестно отказать, без задатку взялся и сделал на славу. А принес сапоги, стал и вор и пьяница, и меня же норовят в зубы. <Кимряк>. Это слово надобно пояснить для некоторых читателей. Кимряками называются сапожники, которые умеют шить одну русскую обувь, то есть сапоги величиною с ботфорты, фунтов в десять весом, крепко подкованные полувершковыми гвоздями. Они большею частью крестьяне из селения Кимры (Тверской губернии, Калязинского уезда), и от него получили свое название, сделавшееся отличительным термином их работы. Главное местопребывание кимряков в Москве ― так называемый Ямской приказ, в Зарядье.[8]

  Иван Кокорев, «Сибирка. Мещанские очерки», 1847
  •  

Очевидно, г. Аксаков добивается истины; он хочет, чтобы в земные расседины проник луч солнца и осветил их внутренность; он ищет, чтобы всякий россиянин, любящий свое отечество, знал, что именно он любит, чтоб он, вступая в разговор с каким-нибудь липпе-детмольдским подданным, мог сказать: «Да, я люблю Россию, ибо в отечестве моем есть Тамбовская губерния, которая столько-то сот тысяч пудов ржи производит на продажу, есть село Кимра, в котором работается ежегодно до десяти тысяч пар сапогов, и есть город Ржев, в котором приготовляется прекраснейшая яблочная пастила!» Таким стремлениям решительно нельзя не сочувствовать...[2]

  Михаил Салтыков-Щедрин, «Наша общественная жизнь», 1863-1864
  •  

Берега Волги, впрочем, довольно живописны и холмы появляются то на правой, то на левой ее стороне. Прибрежные сёла велики и красивы, во многих местах старинные каменные церкви. По всему видно, что здесь давно живут люди и живут недурно, благодаря кормилице-Волге. Одно из этих сел, Кимры, замечательно тем, что в нем и вокруг него, верст на 60, живут все сапожники, произведениями которых набиты наши гостиные дворы. Говорят, что в двенадцатом году кимряне успевали снабжать обувью всю нашу армию. И в других селах, почти в каждом, есть свой особенный промысел, переходящий наследственно от отцов к детям.[3]

  Константин Ушинский, «Детский мир», 1864
  •  

Недавно в программе НТВ «Свобода слова» наши соседи-кимряки весьма эмоционально говорили о том, что их город превращается в центр наркопреступности. Как сказывается на Дубне такое соседство? Будет ли когда-нибудь вестись борьба с тем, что творится в Кимрах?
― О ситуации в Кимрах знают на самом высоком уровне. В 2002 году туда приезжал заместитель Генерального прокурора, разбирался на месте. Работа ведется трудно, к участию в ней привлечены большие силы.[9]

  — Людмила Пирогова, «Смысл добиваться правды есть всегда…», 2003

Кимры в мемуарах, письмах и дневниковой прозе[править]

село Кимры, мост через Волгу.
  •  

Я любил эту зелень, тихие солнечные утра, звон наших колоколов; но люди, с которыми я жил в этом городе, были мне скучны, чужды и порой даже гадки. Я не любил и не понимал их. Я не понимал, для чего и чем живут все эти шестьдесят пять тысяч людей. Я знал, что Кимры добывают себе пропитание сапогами, что Тула делает самовары и ружья, что Одесса портовый город, но что такое наш город и что он делает ― я не знал. [10]

  Антон Чехов, «Моя жизнь», 1893
  •  

Одновременно с Железновым в кружке Островского можно было встретить другого радельника и печальника за народные интересы, но иного склада и покроя, хотя столь же любящего и искреннего, это ― Сергея Арсеньевича Волкова. В молодости шил он на всю «молодую редакцию» «Москвитянина» фасонистые и крепкие сапоги. Когда стали подрастать его сыновья и вступать в тот возраст, когда нужен внимательный и строгий отцовский глаз, он перебрался в родную деревню Сухую ― на Волгу, в семи верстах вниз по Волге от села Кимр, однако все в том «сапожном государстве», где у всякого «шильцо в руках и щетинка в зубах».[11]

  Сергей Максимов, Александр Николаевич Островский (По моим воспоминаниям), 1897
  •  

Помню, как мы ездили в Кимры на литературный вечер. Балтрушайтис читал стихи. Потом Лидин прочитал рассказ о конюшнях и скачках. Зал был шумным; кого-то вывели. На эстраду взобрался паренек и запел: Дезертиром я родился, Дезертиром и умру, Коль хотите, расстреляйте, В коммунисты не пойду… Мы пили водку; нас отвели в пустую комнату ― поезд отправлялся утром; спали мы на полу. Юргис Казимирович, как всегда, молчал; только когда мы приехали в Москву, он неожиданно сказал: «В общем, глупо… А все-таки хорошо, что поехали…»[12]

  Илья Эренбург, «Люди, годы, жизнь» (Книга 2), 1962
  •  

М. И. Калинин в 1925 году говорил перед жителями Кимрского уезда: «Я считаю, что совершенно излишне переименовывать уезд моим именем. У нас и так все переименовывается. Я считаю, что старые названия надо сохранять. Каждое переименование стоит тысячи рублей, на всех картах и планах приходится переименовывать. Правду говорят, что новая метла всегда чисто метет, но наша власть и так очень много переименовала. В центре мы стараемся, где только можно, тормозить переименование, и я ручаюсь, что ваше предложение будет безусловно отвергнуто ВЦИК. Кимры ― название очень интересное, по-моему, его надо беречь. Трудно сказать, откуда, оно, но, мне кажется, его надо сохранить. Кроме того, Калининский уезд уже имеется, если не ошибаюсь, то кажется, в Белоруссии, волостей ― тоже достаточное количество. Поэтому я решительно возражаю».[4]

  Владимир Солоухин, «Письма из Русского музея», 1966
  •  

Три дня мы просидели у Яхонтова, обложившись картами Московской области. Выбрали мы Кимры. Соблазнила нас близость Савёловского вокзала от Марьиной Рощи, где жили Яхонтовы, а ещё то, что Кимры стоят на Волге. Уездный городок на реке лучше, чем такой же городок без реки. <...>
Мы предпочли остаться в Савёлове ― конечной станции Савёловской дороги, а не забираться в Кимры, облупленный городок на противоположном берегу, потому что переправа осложняла бы поездки в Москву. Железная дорога была как бы последней нитью, связывавшей нас с жизнью. «Селитесь в любой дыре, ― посоветовала Г. Мекк, испытавшая все, что у нас полагается, то есть лагерь и последующую «судимость», ― но не отрывайтесь от железной дороги: лишь бы слышать гудки»…[13]

  Надежда Мандельштам, Воспоминания (часть вторая), 1970
  •  

Оглядываясь сейчас назад и вспоминая работяг этого завода, я вижу, что всё это были или бывшие нэпманы, или кустари, или дети кустарей. Только несколько человек, по два-три в каждом цехе, составляли рабочий костяк и ничего от будущего хорошего не ждали. Само управление заводом помещалось в Кимрах, завод делал подошвы, а больше ничего. Подошвы и приводные ремни. Если кимрский хозяин-крестьянин сам переделывал себя, организовывал общество, производственную артель, то переделывал с помощью таких бывших частников, какие были на нашем заводе. На заводе было много грубости, споров.[14]

  Варлам Шаламов, «Москва 20-30-х годов», 1970-е
  •  

Александр Николаевич, стремясь развеять его плохое настроение, заговорил о своей недавней поездке в Калязин. Фадеев оживился:
― Вы связаны с Калязином? ― Это моя родина.
И тут обнаружилось, что они земляки. Фадеев родился в Кимрах. Детство Макарова прошло в селе Константиново Калязинского уезда, в 55 километрах от Кимр. (Лет 70 назад из Калязина ездили на лошадях в Кимры, чтобы попасть на «чугунку».)[6]

  Виктор Астафьев, «Зрячий посох» (повесть), 1982
  •  

Я наблюдаю за мамой тех лет… Несмотря на то что после освобождения из лагеря ей не разрешали жить со мной в Москве (называлась эта «забота» о таких освобождённых заключённых, то есть осуждённых без предъявления обвинения, «минус 100 городов»), она увлечённо преподавала музыку детям городов Савёлово и Кимры, завоевала симпатии и уважение всех с ней общавшихся людей. Осталась такой же доброй и жизнелюбивой, какой и была до «упражнений» вождя с судьбами людскими. <...> звучит только рояль ― любимый мамой великий, добрый, мудрый, неистовый и ласковый, лиричный Рахманинов, тот, которого мама пропагандировала детям в музыкальных школах Кимр и Савёлово, мелодии которого напевала в тюрьмах и лагерях…[15]

  Евгений Весник, «Дарю, что помню», 1997
  •  

У Вени Коля Мельников. Коля предложил Вене на своем корабле поехать в Кимры, и Ерофеев призывает меня к ним присоединиться. Сказал: «Эта поездка явится увертюрой к нашему с тобой путешествию на Кольский». Нарисовал подробнейший план поездки, сделав на нем несколько надписей: «В Кимры на Савёлово курсирует через 10-15 минут пассажирский катер. В Кимрах закупаем товар, поднимаем якоря и вниз по Волге». Под Калязином написал: «Город, где подписано соглашение между поляками и ополчением Пожарского в 1613 году».[16]

  Наталья Шмелькова, «Последние дни Венедикта Ерофеева», 2002
  •  

В Кимрах же я бывал несколько раз. Потому что там жили родители основателя нашей партии Тараса Адамовича Рабко. Этот исторический человек сбил меня основать газету «Лимонка». А еще до этого он зарегистрировал Национал-большевистскую партию. В последние годы он отдалился от нас постепенно. Помню, я поехал к нему в Кимры с Лизой. Вероятнее всего, это было лето 1996 года... <...>
В один из таких порывов мы и поехали в город Кимры. Штурмовали электричку на Савёловском вокзале. Сидели на семейном обеде в большой хлебосольной квартире родителей за обильно пахнущим столом. Я пил водку с папой Адамом. <...> А Волга колыхала большим широким телом водяной рыхлой тетки и билась о земляное илистое свое ложе. Волга билась по всей России. Тетка Волга лежала в тетке России, тетка на тетке. Горели еловые дрова. Рыцарски выпендривались перед дамой Лизой юные бандиты. Шли баржи в будущее и прошлое. На самом деле ― на месте. Шлёпал дождь пузырями по бурой воде. На одном берегу Волги расположено Савёлово, на другом ― Кимры. Орды кимряков и орды савёловцев, по рассказам Тараса, сражались с незапамятных времен. И меж ними катилась Волга. На том берегу остались несколько обугленных брёвен и окурки дамы Лизы, она ходила отлить в заросли ёлок, но дождь быстро смыл её кошачью мочу.[7]

  Эдуард Лимонов, «Книга воды», 2002
  •  

В период НЭПа процветало сапожное ремесло, и жители прилегающих к Кимрам районов шили обувь и продавали ее на базаре в Кимрах, за счет чего значительно поправляли свои хозяйства. Добирались до Кимр на повозках или на пароходе, если позволял уровень воды в Волге. Иногда добирались и по правому берегу Волги через Савёлово, если уровень воды в реке Дубне позволял проехать на повозке. Поездки были долгими и трудными. Помню, как мы с отцом ездили на рынок в Кимры. В телегу, запряженную лошадью, стелили сено, укладывали товар, ехали вверх по Волге до Никольского, переправлялись на ручном пароме через Волгу на старую Креву, затем вниз по Волге, через Подберезье, Святье, Пекуново и другие деревни по проселочной дороге ехали до Кимр. До сих пор кажется, что болят бока от таких поездок, а ехали мы с трех часов утра и в Кимры добирались только часам к одиннадцати. На рынке готовая обувь продавалась, закупались новые товары (кожа, подошвы, ранты и т. д. ), продукты, сельхозтовары, и тем же путем мы возвращались домой. В то время за обувью в Кимры приезжали купцы из других городов России и даже из-за границы. Обувь скупалась партиями. У каждого сапожника было свое личное фамильное клеймо, которое хозяин ставил на подошве. Так что качество было гарантировано.[17]

  — Владимир Лимонин, «Это было, было…» (воспоминания старожила), 2003

Кимры в художественной прозе[править]

  •  

― Вон у нас есть город Осташков и назван он так за осташковские сапоги, так там больше половины сапожников. Кимра тоже при своем сапожном товаре вся сапожниками засажена. Городу по шерсти и кличку дают. Чем же, по-твоему, Португалия-то занимается?[18]

  Николай Лейкин, «Китай и Португалия», 1881
  •  

Вся Москва знала, что они на Покровке бесятся с жиру. Встают поздно, полдня нечёсанные сидят у окошечек да зевают до слёз. А как смеркнется ― к ним в горницу приходят певчие с домрами и дудками; царевны, нарумянившись, как яблоки, подведя сажей брови, разнаряженные, слушают песни, пьют сладкие наливки и скачут, пляшут до поздней ночи так, что старый бревенчатый дом весь трясётся. С певчими будто бы царевны живут, и рожают от них ребят, и отдают тех ребят в город Кимры на воспитание.[5]

  Алексей Толстой, «Петр Первый» (книга третья), 1944
  •  

Петров родился тридцать два года назад и был назван Митей. Роды происходили в крохотном городке Кимры, где старый акушер со странной фамилией Ротшильд тащил плод из роженицы специальными щипцами, которые чуть было не придушили ребёнка. Дитя вышло из чрева матери с синей физиономией, совершенно не дышащее, сорока пяти сантиметров в длину и весом в два кило. Акушер Ротшильд, повидавший на своем веку добрую тысячу младенцев, тотчас оповестил мамашу, что пацан вряд ли выживет, но предпринял попытку божественного вмешательства ― взял младенца за ноги и опустил его сливовой головкой в холодную воду. <...> И пошла жизнь Мити Петрова, совершенно обычная, в городе Кимры. По достижении двух месяцев от роду он был отправлен в ясли, в которых проживал пять дней и забирался лишь на выходные.[19]

  Дмитрий Липскеров, «Последний сон разума», 1999
  •  

— Я раньше жил не в Москве. Мой город назывался Кимры, на Волге. Река такая.
― Кимры? И куда делся дом?
― Сгорел. Пожар… <...>
Нет, он никогда не жалел, что сжёг свой дом в Кимрах, в котором и началась погибель Наташи. Дом, в котором умерла мама. Россия словно бы мстила ему за то, что он возвратился вопреки воле покойного батюшки. Говорил же отец перед кончиной: «Рано еще, сынок…»[20]

  Валериан Скворцов, «Сингапурский квартет», 2001
  •  

Купив квартиры в Москве, я сжег свой дом под Кимрами. Прибежавшим на пожар мужикам и бабам дал возможность вытащить из огня все, что смогли спасти. А потом сказал, чтобы дуванили добро, и уехал. <...>
Семью выгнали из России до моего рождения. Мне не приходило в голову кому-то доказывать, что я русский. А если бы меня усыновили китайцы? Если следовать твоей логике, я должен был бы после переезда из Бангкока в Кимры баллотироваться на пост кимрского мэра, чтобы доказать, что я достойный и честный кимровец, а не кто-нибудь еще. Так, что ли? Знаешь, как-то не хочется…[21]

  Валериан Скворцов, «Каникулы вне закона», 2001

Кимры в поэзии[править]

  •  

В Кимрах именины.
Модницы в чулках,
в самых смелых «мини» ―
только в чёлочках.[22]

  Андрей Вознесенский, «Время на ремонте», 1967
  •  

Восславить Кимры мне давно пора.
Что я! ― иные люди город знали:
он посещаем со времён Петра
царями и великими князьями.
Ещё имевший звание села,
привык он к почитанию, к поклонам.
И вся Россия шла, плыла сюда,
и двигался из дальних стран паломник.
Две Тани, Надя, Лена ― все из Кимр.
Вздор ― помышлять о Крыме иль о Кипре.
Мы целый день о Кимрах говорим.
Столицей сердца воссияли Кимры.
Но ныне Кимры ― Кимрам не чета.
Не благостны над Волгою закаты,
и кимрских жён послала нищета
в Москву, на ловлю нищенской зарплаты.
Безгрешный град был обречён грехам
нашествия, что разорит святыни.
Урод и хам взорвёт Покровский храм,
и люто сгинет праведник в пустыне.

  Белла Ахмадулина, «Прощание с капельницей», Помышление о Кимрах (из сборника «Глубокий обморок»), 1999
  •  

Я позабыть хотела, что больна,
но скорбь о Кимрах трудно
в сердце прятать.
Кладбищенская церковь там была
и называлась:
«Всех скорбящих радость».
В том месте — танцплощадка и горпарк,
ларёк с гостинцем ядовитой смеси.
Топочущих на дедовских гробах
минуют ли проклятье и возмездье?
Начав за здравье, вдруг за упокой
строка строке перечит, в даль ведома:
смешать в сусеке рифмы запасной
рододендрон с наитьем радедорма.
Незваный отошлю рододендрон
краям, изъятым из моих мечтаний.
На тумбочку положен радедорм
тайком меня перекрестившей Таней.
Больничная свобода велика:
как захочу — смеюсь или печалюсь.
Зачем я Кимры в бредни вовлекла?
Я с капельницей плачущей прощаюсь.

  Белла Ахмадулина, «Прощание с капельницей», Помышление о Кимрах (из сборника «Глубокий обморок»), 1999

Источники[править]

  1. 1 2 Татищев В.Н. История российская в семи томах. Том второй. — Москва-Ленинград, «Издательство Академии наук СССР», 1963 г.
  2. 1 2 М. Е. Салтыков-Щедрин. Собрание сочинений в двадцати томах. Том 6. — Москва, Художественная литература, 1966 г.
  3. 1 2 Ушинский К.Д. Собрание сочинений в одиннадцати томах. Том 4. Москва-Ленинград, «Издательство Академии педагогических наук РСФСР», 1949 г.
  4. 1 2 Солоухин В.А. «Слово живое и мертвое». — М.: «Современник», 1976 г.
  5. 1 2 А.Н.Толстой. «Петр Первый» (роман). ― М.: «Правда», 1974 г.
  6. 1 2 В. Астафьев. «Обертон». М.: Вагриус, 1997 г.
  7. 1 2 Э.В. Лимонов. Книга Воды. — М.: Ad Marginem, 2002 г.
  8. «Москва сороковых годов». Очерки и повести о Москве XIX века (И. Т. Кокорев, «Сибирка. Мещанские очерки»). — М.: «Московский рабочий», 1959 г.
  9. Людмила Пирогова. «Смысл добиваться правды есть всегда…» — Дубна: газета «Встреча» от 23 апреля 2003 г.
  10. Чехов А. П. Сочинения в 18 томах, Полное собрание сочинений и писем в 30 томах. — М.: Наука, 1974 год — том 8. (Рассказы. Повести.), 1892-1896 гг.
  11. С. В. Максимов в книге: А. Н. Островский в воспоминаниях современников. — М.: Художественная литература, 1966 г.
  12. Эренбург И.Г. «Люди, годы, жизнь» Книга 2. Москва, «Советский писатель», 1990 г.
  13. Н. Я. Мандельштам. Воспоминания, часть 2. ― М.: Согласие, 1999 г.
  14. В. Шаламов, Новая книга: Воспоминания. Записные книжки. Переписка. Следственные дела. — М.: Изд-во Эксмо, 2004 г.
  15. Евгений Весник. Дарю, что помню. — М.: «Огонёк», № 41, 1990 г.
  16. Наталья Шмелькова. Последние дни Венедикта Ерофеева. — М.: Вагриус, 2002 г.
  17. В. М. Лимонин. Это было, было… — Дубна: газета «Встреча» от 28 мая 2003 г.
  18. Лейкин Н. А. Рассказы. В сборнике: Писатели чеховской поры. Том 1. — М.: 1982 г.
  19. Дмитрий Липскеров, «Последний сон разума». — М.: Вагриус, 2000 г.
  20. Валериан Скворцов. Сингапурский квартет. — Москва: Вагриус, 2001 г.
  21. Валериан Скворцов. «Каникулы вне закона». — М.: Вагриус, 2001 г.
  22. А. А. Вознесенский. Собрание сочинений в 3 томах. Том 1. — М.: Художественная литература, 1983—1984 гг.

См. также[править]