Лютня

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску
Лютнист (Караваджо, 1596)

Лю́тня — струнный щипковый музыкальный инструмент с овальным корпусом и ладами на грифе. Средневековые лютни имели четыре или пять парных струн. Звукоизвлечение чаще всего осуществлялось с помощью плектра или пальцами. В эпоху барокко количество струн достигало четырнадцати (иногда до девятнадцати). В XVI веке лютня стала главным сольным инструментом своего времени. Исполнитель на лютне называется лютнист, а мастера, который изготавливает инструменты — лютье́.

Для лютни писали многие значительные композиторы эпохи барокко, в том числе Алессандро Пиччинини, Антонио Вивальди, Джон Дауленд, Иоганн Себастьян Бах.

Лютня в публицистике и мемуарах[править]

  •  

Философ учит добродетели с помощью отвлеченных понятий, я же призываю вас идти по следам тех, кто прошел прежде вас. Опыт одной жизни заключен в учении мудрого философа, я же даю вам опыт многих веков. Наконец, если он создает песенник, то я возлагаю руку ученика на лютню, и если он проводник света, то я свет.

  Филип Сидни, «Защита поэзии», 1581
  •  

Есть инструменты, на которых играют смычком, похожие на скрипку и виолончель. Но самые распространенные ― это самисен, род трехструнной гитары или скорее мандолины, на которой играют лопаточкой (из дерева, рога, черепахи), защипывая ею струны, и кото ― 13-струнная лютня, на которой играют пальцами. Японская музыка, как и китайская, непонятна и неприятна для европейцев. Пятитонная минорная гамма ее слишком отличается от нашей семитонной.[1]

  Дмитрий Анучин, «Япония и японцы», 1907
  •  

Таким образом, вещь возникает как целокупность в результате единого дифференцирующего порыва, которым она пронизана. Ни одну минуту она не остается похожа на себя самое. Если бы физик, разложивший атомное ядро, захотел его вновь собрать, он бы уподобился сторонникам описательной и разъяснительной поэзии, для которой Дант на веки вечные чума и гроза.
Если б мы научились слышать Данта, мы бы слышали созревание кларнета и тромбона, мы бы слышали превращение виолы в скрипку и удлинение вентиля валторны. И мы были бы слушателями того, как вокруг лютни и теорбы образуется туманное ядро будущего гомофонного трехмастного оркестра.[2]

  Осип Мандельштам, «Разговор о Данте», 1933
  •  

В конце XVI в. великий родоначальник оперы Монтеверди использовал один из вариантов лютни — теорбу для аккомпанирования только что изобретенному речитативу, чем открыл новую эпоху в истории музыкальной драмы. В начале XVII в. Бах написал „партиту“ для лютни, и вплоть до XVIII в. этот инструмент продолжал использоваться для исполнения серьёзной музыки. В 1720 г. Гендель написал партию для теорбы в „Эстер“ <опера Генделя «Эсфирь»>. С той поры этот большой музыкальный инструмент уже не входил в состав оркестров, но почти до конца века использовался для игры дома, пока на смену ему не пришли смычковые инструменты. Но наибольшую популярность в Европе лютня снискала в виде переносного инструмента странствующих поэтов и менестрелей.[3]

  Кеннет Кирквуд, «Ренессанс в Японии», 1988
  •  

А когда пересекли площадь и подошли к дому Шиллера, выглянуло солнце и все преобразилось. На стене лютня. На кровати, где умер поэт, венок. У кровати столик, на нем изящная маленькая чашечка ― синяя с розовыми цветами. Из нее в последний раз пил воду умирающий. Солнце, золотистые обои, лютня, венок, много воздуха и мало вещей.[4]

  Виктор Розов, «Удивление перед жизнью», 2000
  •  

Единственная женщина на корабле ― покровительница искусств Бентен с лютней в руках. Считается, что она не в меру ревнива к чужим талантам, к чужой славе, к чужим почитателям. Что, впрочем, везде присуще художественной интеллигенции.[5]

  Всеволод Овчинников, «Размышления странника», 2012

Лютня в беллетристике и художественной прозе[править]

  •  

— О Таваддуд, какие науки ты хорошо знаешь? — спросил халиф [Харун ар-Рашид]. И девушка отвечала:
— О господин, я знаю грамматику, поэзию, законоведение, толкование Корана и лексику, и знакома с музыкой и наукой о долях наследства, и счётом, и делением, и землемерием, и сказаниями первых людей. <...> Я была привержена к поэзии и играла на лютне, узнала, где на ней места звуков, и знаю, как ударять по струнам, чтобы были они в движении или в покое; и когда я пою и пляшу, то искушаю, а если приукрашусь и надушусь, то убиваю. Говоря кратко, я дошла до того, что знают лишь люди, утвердившиеся в науке.

  Тысяча и одна ночь, «Рассказ о Таваддуд», XIV в.
  •  

Хрезос был добрый человек и жил со всеми в мире. Он, насколько хватало сил, заботился о своей деревушке, а в свободные минуты предавался игре на лютне. Играл он только дома и никогда не надоедал никому своей музыкой.
Пришли разбойники и учинили ряд насилий над жителями деревушки, в которой жил Хрезос. Он отложил свою лютню и попытался прогнать разбойников. Ему сказали, чтобы он не смел этого делать, так как разбойники находятся под охраною столичных властей.
Хрезос однако не поверил, так как это казалось ему чересчур невероятным. Он продолжал борьбу против разбойников, и так как их было много, то послал в Фивы гонца за помощью.
Вместо помощи ему ответили что он недостойный бургомистр, и не обладает безусловно никакими данными для занятия какой либо должности в Беотии. Последнему он не противоречил. Уговорив односельчан запастись терпением, он с женою и детьми отправился в путь, не взяв с собою ничего, кроме лютни.[6]

  Эдуард Доувес Деккер (пер.Чеботаревской), «Хрезос», 1861
  •  

― Но что, объясните, значат недосказанные слова тени?
― Лучше о них не спрашивайте, ― ответил незнакомец. ― Есть вещи… лучше не допытывать о них немой судьбы
В это время с большого канала донеслись звуки лютни. Кто-то на гондоле пел. Павел прислушался: то был его любимый гимн. Он вспомнил мызу Паульслуст, музыкальные утра Нелидовой и ее предстательство за Ракитину.
― Хорошо, ― сказал он, ― пусть так; правду скажет будущее.[7]

  Николай Данилевский, «Княжна Тараканова», 1883
  •  

Он потупил глаза и ушел из виллы. Спускаясь во Флоренцию по узкому переулку, заметил в углублении стены ветхое Распятие, встал перед ним на колени и начал молиться, чтобы отогнать искушение. За стеною в саду, должно быть, под сенью тех же роз, прозвучала мандолина; кто-то вскрикнул, чей-то голос произнес пугливым шёпотом:
― Нет, нет, оставь…
― Милая, ― ответил другой голос, ― любовь, любовь моя! Amore! Лютня упала, струны зазвенели, и послышался звук поцелуя. Джованни вскочил, повторяя: Gesu Gesu! ― и не смея прибавить ― Amore. ― И здесь, ― подумал он, ― здесь ― она. В лице Мадонны, в словах святого гимна, в благоухании роз, осеняющих Распятие!..[8]

  Дмитрий Мережковский, «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи», 1901
  •  

Из окон, наполовину завешенных лёгким шёлком, оттенка красной смородины, видны были старинные дома с надписями, запущенные сады, сильно заросшие кустарником, высокие дымящие фабрики и Париж — нарождающийся, расстилающийся, растущий вдали, с крышами из голубого пара.
Вся комната была в цветах: розовый водосбор и веточки вишни, упирающиеся в стены, обитые холстом, цвета мелкого песка. Главное место в комнате занимал рояль, на стене висели акварели и лютня белой слоновой кости, напоминающей фарфор.
Жером с гордостью заметил удивление и восхищение г-жи Фонтенэ.

  Анна де Ноай, «Новое упование» (пер. Марины Цветаевой), 1916
  •  

Она засмеялась от гордого счастья. Несмотря на утомление, ей хотелось плясать или бить в ладоши. На столбе висела лютня; она скрестила на полу ноги, положила лютню на колени и запела что-то задорное по-египетски, оборвала и начала другое, опять оборвала и перешла на песню, которую много пели когда-то в Филистии, но давно уже забыли: «Я твоя, милый, когда ты со мною; когда ты уйдешь на войну ― что тебе до того, чье ложе услышит мой шопот? Я верна тебе, вечно тебе. Море в часы прилива плещет навстречу луне. Пусть, в безлунные ночи, кажется звездам, будто ради них вздымается морская грудь. Глупые звёзды! Светит ли месяц, скрылся ли месяц ― но прилив от него, для него и к нему».[9]

  Владимир Жаботинский, «Самсон Назорей», 1916
  •  

― Сыграй мне что-нибудь печальное.
― У меня и инструмента нет…
― Возьми вон там, ― сказал Кармадон. Он указал на бочки, там что-то появилось. Данилов обмер: неужели Альбани? Он быстро подошел к бочкам и увидел лютню. Лютня была знакомая. Данилов играл на ней в пору лицейской юности и позже, в Седьмом Слое Удовольствий. Лютню он держал с нежностью, чуть ли не умиление испытывал к вечному инструменту.
― Я боюсь, у меня сейчас не выйдет, ― сказал Данилов.
― Я прошу тебя, ― тихо произнес Кармадон.
― Я попробую, ― сказал Данилов. ― Но я привык к земному. Тебе же надо что-то из тех, юношеских вещей?
― Да, из тех, ― кивнул Кармадон. Данилов, естественно, мог бы сейчас исполнить любое произведение на лютне, даже если бы он взял лютню в руки впервые. Но такими же возможностями располагал и Кармадон. Кармадон желал сейчас не исполнения музыки, а самой музыки и еще чего-то большего, и Данилов стал играть. И в юности у них были минуты высокие и печальные, и тогда звучали элегии. Данилов вспомнил былое, искренне желал своей музыкой облегчить участь давнего знакомца, застывшего рядом, жалел его и себя жалел…[10]

  Владимир Орлов, «Альтист Данилов», 1980
  •  

Владелец магазина «Днепр» фантазией не обладал. Он снова прикатил Марусе целую телегу всяческих деликатесов. Но сама телега в этот раз была из мельхиора. Друкер ограничился ста восемнадцатью томами «Мировой библиотеки приключений и фантастики». Григорий Лемкус вынул из багажника квадратный полированный футляр. В нем помещалась кипарисовая лютня с инкрустациями. Лемкус пояснил, вручая Мусе инструмент: ― Облагораживает душу! Чек он сохранил, загадочно при этом высказавшись: ― Таксдидактибл…[11]

  Сергей Довлатов, «Иностранка», 1985
  •  

Правда, что госпожа де Пон-Карре преотлично играла на лютне и теорбе и что она не всецело посвятила сей дар Господу нашему. Время от времени, соскучась терпеть без музыки, она присылала к Сент-Коломбу свой экипаж, который доставлял его к ней в дом, и там аккомпанировала ему на теорбе до тех пор, пока ноты не начинали расплываться перед глазами. Еще у ней была виола темного дерева, изготовленная еще в Царствование короля Франциска I. Сент-Коломб относился к этому инструменту столь же благоговейно, как если бы речь шла о египетском божестве.[12]

  Паскаль Киньяр, «Все утра мира» (Глава 2), 1991
  •  

Аполлон, без сомнения, завистливый был бог.
Ни одна из пьес Аполлона для лютни и лиры так и не была опубликована в мире людей. Да, их восхваляли, ими восхищались решительно все, но ни одна пьеса так и не вышла в огромном издательском центре Битиниум. Музыку Аполлона называли божественной, а издавать предпочитали таких проверенных мастеров, как, например, Орфей.

  Роберт Шекли, «Сопротивляясь сиренам», 1994

Лютня в поэзии[править]

  •  

Что там за шум, что за галдёж?
Не карнавальный ли кутёж?
То всполошила весь квартал
Орда ночных праздношатал:
Покой домашний им не лаком —
Милей на улице гулякам
Торчать под окнами красотки,
Бренчать на лютне и драть глотки,
Чтобы, с постели встав, она
Им улыбнулась из окна.
Пропет один, другой стишок,
А из окна ночной горшок
На них выплескивает прямо
И камнем потчует их дама.

  Себастиан Брант, «Корабль дураков (поэма)», Ночные похождения (Von nachts hofieren), 1494
  •  

Мне снилось, дух Мильтона, мощный, встал.
Взял лютню с древа жизни, глянул ясно,
И нежный гром в струна́х зарокотал;
И тот, в ком сердце к сердцу безучастно,
Кто людям в человеческом не друг,
Затрепетал, услышав этот звук,
И покачнулись варварские троны,
Распались тюрьмы мрачные вокруг…[13]

  Перси Биши Шелли, (пер. Бальмонта), «Дух Мильтона», 1820
  •  

Во дни чудесных дел и слухов
Доисторических времён
Простой бедняк от добрых духов
Был чудной лютней одарён.
Её пленительные звуки
Дарили радость и покой
И вмиг снимали как рукой
Любви и ненависти муки. <...>
За лютню с трепетной заботой
Берётся он… молчит она…
Порвались струны… смертной нотой
Звучит последняя струна.
Свершил он подвиг свой тяжёлый,
И над могилой, где он спит,
Сияет надпись: «Здесь зарыт
Из смертных самый развесёлый».

  Пьер Жан Беранже (пер. Василия Курочкина), «Волшебная лютня», 1820-е
  •  

Имел я лютню в юных днях.
На золотых ее струнах
Бряцал я радость, упованье,
Бряцал любовь, очарованье,
Бряцал веселье и печаль.
Моей мне часто лютни жаль:
Теперь, в минуты вдохновенья,
В часы душевного томленья
Еще бы побряцал на ней
Я песнь моих счастливых дней,
Еще бы радость раздавалась,
Когда б цела она осталась!
Но время грузною рукой
Струну порвало за струной,
И каждая души утрата:
Обман надежд, кончина брата,
И смерть отца, и смерть детей —
На лютне врезались моей.[14]

  Иван Мятлев, «Лютня», 1840
  •  

Но вскоре, когда взошла луна, Арлекин, у которого погасла свечка, стал просить своего друга Пьеро впустить его к себе и дать огонька; таким образом предателю удалось похитить девушку, а вместе с нею и ларчик старика.
«Чёрт бы побрал лютника Иова Ханса, продавшего мне эту струну!» — воскликнул регент, укладывая пыльную виолу в пыльный футляр. — Струна лопнула.[15]

  Алоизиус Бертран, «Гаспар из тьмы» («Виола да гамба», стихотворение в прозе), 1841
  •  

И чище, чем свет суетливого дня,
Воздушней, чем звуки земных песнопений,
Средь звёзд пролетает блуждающий Гений,
На лютне незримой чуть слышно звеня.[16]

  Константин Бальмонт, «В бездонном колодце», 1895
  •  

Бродили с драконами под руку луны,
Китайские вазы метались меж ними,
Был факел горящий и лютня, где струны
Твердили одно непонятное имя.[17]

  Николай Гумилёв, «Маскарад», 1907
  •  

Как лютик, упоённый лютней, —
Я человек не из людей…
И, право, как-то жить уютней
С идеей: пить из-за идей.

  Игорь Северянин, «Мой год», март 1909
  •  

Каждый путник
Утомлённый
Знает лютни
Многих стран,
И серебряная туча
На груди его влюблённо
Усмиряет горечь ран.

  Николай Гумилёв, «Акростих», 1910
  •  

Ты томишься в стенах голубого Китая.
В разукрашенной хижине ― скучно одной.
В небесах прозвенит журавлиная стая,
Пролепечет бамбук, осиянный луной.
Тихо лютню возьмешь и простая, простая,
Как признанье, мольба потечет с тишиной[18]

  Георгий Иванов, «Ты томишься в стенах голубого Китая...», 1912
  •  

Вы родились певцом и пажем.
Я — с золотом в кудрях.
Мы — молоды, и мы ещё расскажем
О королях.
Настроив лютню и виолу,
Расскажем в золоте сентябрьских аллей,
Какое отвращение к престолу
У королей.[19]

  Марина Цветаева, «Вы родились певцом и пажем...», 1913
  •  

Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.[20]

  Николай Гумилёв, «Заблудившийся трамвай», 1920
  •  

Я с нею перечёл
все сказки юности, туманные, как ивы
над серым озером, на скатах, где, тоскливый,
играл я лютикам на лютне, под луной[21]

  Владимир Набоков, «Она давно ушла, она давно забыла...», 1922
  •  

Лютня! Безумица! Каждый раз,
Царского беса вспугивая:
«Перед Саулом-Царём кичась»…
(Да не струна ж, а судорога!)
Лютня! Ослушница! Каждый раз,
Струнную честь затрагивая:
«Перед Саулом-Царём кичась —
Не заиграться б с аггелами[22]

  Марина Цветаева, «Лютня», 14 февраля 1923
  •  

Вот лежу на диване.
Пьют вино молдаване.
Все бабайки да плутни…
Но откуда здесь лютни?
Но откуда здесь флейты?
Но цимбалы откуда?
Не пойму, хоть убей ты,
Деревенского чуда!
То незримые твари
Заиграли на воле
На тревожной гитаре,
На протяжной виоле.[23]

  Семён Липкин, «Горожанин», 1931

Лютня в пословицах и поговорках[править]

  •  

Услаждать лю́тней слух буйвола.

  Вьетнамская пословица

Источники[править]

  1. Д.Н.Анучин, «Географические работ»ы. — М.: Государственное издательство географической литературы, 1959 г.
  2. Мандельштам О.Э. Слово и культура. — Москва, «Советский писатель», 1987 г.
  3. Кирквуд К.П., Ренессанс в Японии. Культурный обзор семнадцатого столетия. — Москва: Наука, 1988 г.
  4. Виктор Розов. «Удивление перед жизнью». — М.: Вагриус, 2000 г.
  5. В.В.Овчинников, «Размышления странника». — М.: Астрель, 2012 г.
  6. Мультатули. Повести. Сказки. Легенды. — СПб.: «Дело», 1907 г. — С. 59
  7. Г. П. Данилевский. Беглые в Новороссии. Воля. Княжна Тараканова. — М.: «Правда», 1983 г.
  8. Д. С. Мережковский. Собрание сочинений в 4 томах. Том I. — М.: «Правда», 1990 г.
  9. Жаботинский В. (Altalena). «Самсон Назорей». — Берлин, 1927 г.
  10. Владимир Орлов. «Альтист Данилов». «Останкинские истории. Триптих». — М.: «Новый мир» № 2-4 за 1980 год
  11. Сергей Довлатов. Собрание сочинений в 4-х томах. Том 3. — СПб.: «Азбука», 1999 г.
  12. Паскаль Киньяр. Все утра мира. (Pascal Quignard. «Tous les matins du monde», пер. Ирины Волевич, 1997 г.) — М.: Мик, 1997 г.
  13. Перси Биши Шелли. Полное собрание сочинений / Перевод К. Д. Бальмонта — Новое переработанное изд. — СПб.: Т-во «Знание», 1903 г. — Т. 1. — С. 263
  14. Мятлев И.П. Стихотворения. Библиотека поэта. — Ленинград, «Советский писатель», 1969 г.
  15. Бертран А.. «Гаспар из тьмы». Фантазии в манере Рембрандта и Калло. Перевод Е. А. Гунста; издание подготовили Н. И. Балашов, Е. А. Гунст, Ю. Н. Стефанов ; ответственный редактор Н. И. Балашов. — М.: Наука, 1981 г. — 352 с. — (Литературные памятники / Академия наук СССР ; председатель редколлегии Д. С. Лихачёв). — 100 000 экз.
  16. К. Д. Бальмонт. Полное собрание стихов. Том первый. Издание четвёртое — М.: Изд. Скорпион, 1914 г.
  17. Н. Гумилёв. Собрание сочинений в четырёх томах / Под редакцией проф. Г. П. Струве и Б. А. Филиппова. — Вашингтон: Изд. книжного магазина Victor Kamkin, Inc., 1962 г. Т. 1. — С. 53.
  18. Г. Иванов. Стихотворения. Новая библиотека поэта. — СПб.: Академический проект, 2005 г.
  19. М.И. Цветаева. Собрание сочинений: в 7 томах. — М.: Эллис Лак, 1994-1995 г.
  20. Н. Гумилёв. «Огненный столп». — Петербург—Берлин: «Petropolis», 1922. — стр.33
  21. В. Набоков. Стихотворения. Новая библиотека поэта. Большая серия. СПб.: Академический проект, 2002 г.
  22. М.И. Цветаева. Собрание сочинений: в 7 томах. — М.: Эллис Лак, 1994-1995 г.
  23. С. Липкин. «Воля». — М.: ОГИ, 2003 г.

См. также[править]