Вереск

Материал из Викицитатника
Перейти к навигации Перейти к поиску
Вереск в цвету

Ве́реск или Ве́реск обыкнове́нный (лат. Callúna vulgáris) — вечнозелёный северный или горный кустарничек, единственный вид рода Вереск, давший название всему семейству Вересковых. Растёт вереск в основном в сосновых лесах, на гарях и торфяных болотах, образуя вместе с некоторыми близкородственными растениями из рода Эрика густые и низкие заросли,[комм. 1] называемые вересковыми пустошами, или верещатниками.

Благодаря большой селекционной работе вереск и некоторые родственные виды верескоподобной э́рики стали распространёнными декоративными растениями: садово-парковыми и даже домашними. Кроме своей особенной, ни на что не похожей красоты, вереск — прекрасный осенний медонос и ценное лекарственное растение.

Вереск в прозе[править]

  •  

Христиночка, дочка ба́рочника, была такая хорошенькая, нежная, словно барышня; будь у неё и платья под стать ей самой, никто бы не поверил, что она родилась в бедной хижине, крытой вереском, в степи Сейс.

  Ганс Христиан Андерсен, «Иб и Христиночка», 1855
  •  

И они пошли рука об руку на кряж, любовались оттуда рекою и степью, поросшею вереском, но Иб всё не говорил ни слова, и только когда пришло время расставаться, ему стало ясно, что Христина должна стать его женой; их ведь ещё в детстве звали женихом и невестою, и ему даже показалось, что они уже обручены, хотя ни один из них никогда и не обмолвился ни о чём таком ни словом. <...>
Вереск в поле цвёл и отцветал, много раз заносило снегом и степь, и горный кряж, и уютный домик Иба.

  Ганс Христиан Андерсен, «Иб и Христиночка», 1855
  •  

Юрген шнырял повсюду и на третий день чувствовал себя тут совсем как дома. Но здесь, в степи, было совсем не то, что у них в рыбачьей слободке, на дюнах: степь так и кишела цветочками и голубицей; крупные, сладкие ягоды прямо топтались ногами, и вереск орошался красным соком.

  Ганс Христиан Андерсен, «На дюнах», 1859
  •  

В это самое время в большой, круглой, тёмной и сырой казарме второго этажа, из угла, встала лёгкая фигура и, сделав шаг вперёд, остановилась и начала прислушиваться. Всё, казалось, было тихо. Робкая фигура, дрожа, нащупала стену, пошла вдоль неё и, ощупав под ногами какую-то упругую, колючую мякоть, забрала её дрожащими от холода руками и сунула в большое чёрное отверстие. Через минуту она нашла спичку и, черкнув ею по стене, начала зажигать вереск. Бледная искра спички коснулась смолистых игол и красный огонь прыгнул по куче вереска, но тотчас же захлебнулся густым, жёлтым дымом, который было пополз сначала в трубу, но потом внезапно метнулся назад и заслонил всю комнату; послышался раздирающий писк, множество мелких существ зареяли, описывая в воздухе косые линии. Это были летучие мыши, расположившиеся зимовать в трубе нежилого дома и обеспокоенные так неожиданно несносным им куревом.

  Николай Лесков, «На ножах», 1870
  •  

Хотелось бы мне описать мою прелестную долину, благоухающую ароматами растений, красивый бор, густой и влажный, пересечённый речкой Бьевр, дворец фей с колоннами, затянутыми хмелем, скалистые холмы, все красные от вереска, где было так приятно посидеть. Да, постоянно, с глубокой благодарностью я буду вспоминать о лесе; из всех знакомых уголков это мой самый любимый, и в нём я чувствовал себя наиболее счастливым.…[1]

  Пьер Кюри, из дневниковых записей 1879 года
  •  

На горах этих лежит печать особой торжественности, — они возвышаются как стены на границе жизни и смерти. Здесь, внизу, город, порт, дамба, движутся суда, поезда, лодки, — там — вечное молчание. Туда никто не ходит, потому что незачем ходить. Там начинается область скал и песчаных холмов. Кое-где попадается красный вереск, кое-где иерихонская роза продерётся из-за песка своими сухими ветвями — и только; кругом ни дерева, ни кустика, ни капли воды — открытое, мёртвое пространство.

  Генрик Сенкевич «Письма из Африки», 1894
  •  

Эти воспоминания проносились в душе Леонардо, когда по крутой, знакомой с детства, тропинке он всходил на Монте-Альбано. Под уступом скалы, где меньше было ветра, присел на камень отдохнуть и оглянулся: малорослые неопадающие корявые дубы с прошлогодними сухими листьями, мелкие пахучие цветы тускло-зелёного вереска, который здешние поселяне называли «скопа» ― «метёлка», бледные дикие фиалки, и надо всем неуловимый свежий запах, не то полыни, не то весны, не то каких-то горных неведомых трав.

  Дмитрий Мережковский, «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи», 1901
  •  

Цепкий плаун колючими хищными лапами ложится на темно-зелёную, пышную грудь лишаёв.
Суровый вереск бесстрастный, как старик, стоит в изголовье.
Сохнет олений мох, грустно вздыхая, когда вся в изумрудах ползёт зеленица.
В медных шлемах, алея, стройно идут тучи войска кукушкина льна.
А кругом пухом северных птиц бледно-зелёные мхи.
Из трясины змеёй выползает линнея, обнимает лесных великанов, и, пробираясь по старым стволам, отравляет побеги.
Дорогим ковром, бледно-пурпурный, будто забрызганный кровью, по болотам раскинулся мёртвый мох, желанья будя подойти и уснуть навсегда…
Запах прели и гнили, как паутина, покрывает черты ядовитые, полные смерти.

  Алексей Ремизов, «В плену. Северные цветы», 1903
  •  

На камне среди поляны стоял коленопреклоненный старец, незнакомый Тихону ― должно быть, схимник, живший в пустыне. Чёрный облик его в золотисто-розовом небе был неподвижен, словно изваян из того же камня, на котором он стоял. И в лице ― такой восторг молитвы, какого никогда не видал Тихон в лице человеческом. Ему казалось, что такая тишина кругом ― от этой молитвы, и для неё возносится благоухание лилово-розового вереска к золотисто-розовому небу, подобно дыму кадильному.[2]

  Дмитрий Мережковский, «Пётр и Алексей», 1905
  •  

Утром по каменистому берегу я ухожу к морю. В лесу цветёт вереск, расцветают белые лилии. Я карабкаюсь на утёс. Надо мной раскалённое солнце, внизу ― прозрачная зелень воды.

  Борис Савинков, «Конь бледный», 1909
  •  

Девятого ходили перед вечером, после дождя, в лес. Бор от дождя стал лохматый, мох на соснах разбух, местами висит, как волосы, местами бледно-зелёный, местами коралловый. К верхушкам сосны краснеют стволами, — точно озарённые предвечерним солнцем (которого на самом деле нет). Молодые сосенки прелестного болотно-зелёного цвета, а самые маленькие — точно паникадила в кисее с блестками (капли дождя). Бронзовые, спа́леные солнцем веточки на земле. Калина. Фиолетовый вереск. Чёрная ольха. Туманно-синие ягоды на можжевельнике.

  — «Устами Буниных», 12 августа 1912 года
  •  

За столами писцы; на стол приходится пара их; перед каждым: перо и чернила и почтенная стопка бумаг; писец по бумаге поскрипывает, переворачивает листы, листом шелестит и пером верещит (думаю, что зловещее растение «вереск» происходит от верещания); так ветер осенний, невзгодный, который заводят ветра ― по лесам, по оврагам; так и шелест песка ― в пустырях, в солончаковых пространствах ― оренбургских, самарских, саратовских...[3]

  Андрей Белый, «Петербург», 1914
  •  

Вы ничего не слыхали? ― бледнея, сказал Осетров. Ника вышел в лес, прокрался на дорогу. Солнце скупо светило, жирные глинистые жёлтые колеи блестели под лучами, бурый вереск, набухший от дождя, набегал на дорогу. Сквозь тонкие стволы частых сосен привидением грезился чёрный можжевельник.[4]

  Пётр Краснов, «От двуглавого орла к красному знамени» [Книга 2], 1922
  •  

Тундра ― такое пустынное небо, белёсое, точно оно отсутствует, ― такая пустая тишина, прозрачная пустынность, ― и нельзя идти, ибо ноги уходят в ржавь и воду, и трава и вереск выше сосен и берёз, потому что сосны и берёзы человеку ниже колена, и растёт морошка, и летят над тундрой дикие гуси, и дуют над тундрой «морянки», «стриги с севера к полуночнику», ― и над всем небо, от которого тихо, как от смерти, ― и летом белые, зелёные ― ночи; и ночью белое женское платье кажется зеленоватым; ― а самоеды в одеждах, как тысячелетье…

  Борис Пильняк, «Заволочье», 1925
  •  

Но вдруг мы обратили внимание, что вокруг одного куста можжевельника правильным кольцом трава была притоптана, так же было у следующего куста, ещё и ещё. И на одном кусту ягоды были так высоки, что простому тетереву их бы никогда не достать. И ещё мелькнула догадка: зачем же тетереву крутиться у можжевельника, если он не боится, прикрываясь лиловым вереском, пробраться за брусникой на открытую <паль> к журавлям. Нет, это не тетерева танцевали по траве вокруг можжевельников, это глухари выбрались из болотного леса и остались тут, не смея дальше подняться на открытую паль, где вереск никак их не может укрыть.[5]

  Михаил Пришвин, «Дневники», 1929
  •  

Боже мой, что было с садом! На клумбах, пышных и многоцветных, как огромные диванные подушки, росла дикая трава ― что ни день, то гуще и дичее. Непрорубленные и нерасчищенные аллеи превратились в сплошную заросль, ― надо было всё прорубать, чистить, засаживать снова. Здесь пышно распустились чёрные лопухи, тонкий крепкий вереск, ползкий и живучий, как змея; злой татарник с тяжёлыми мохнатыми цветами, нежная, фарфорово-розовая повилика, слегка пахнущая миндалём, и ещё какие-то цветы и травы, названий которых я не знал. Но мать ходила среди этого неистового и буйного цветения и качала головой. Конечно, ни её любимым тюльпанам, ни розам, ни малокровным и прекрасным лилиям было не под силу победить эту грубую и цепкую траву. Пруд, на котором когда-то, по рассказам, плавали лебеди, был тоже заброшен. <...>
Росла здесь ещё сердитая, тоже почти совершенно чёрная крапива, с острыми листьями и жёлтыми нежными серёжками; вереск, издали похожий на канделябры, со всех сторон усаженные разноцветными крохотными свечками, кое-где полыхал ещё несокрушимый грубый татарник с ненатурально красивыми листьями, точно вырезанными из железа, и пушистыми алыми цветами, конский щавель, чертополох и ещё какие-то травы, такие же буйные, мощные, цепкие и несокрушимые.[6]

  Юрий Домбровский, «Обезьяна приходит за своим черепом», 1958
  •  

Да, мы всегда входили в бор с другой стороны, в эти места обычно не заходили, и мы не в Иришину деревню пойдём, а хлебами, полями отправимся к дедку на хутор. Это ведь с его пасеки за взятком сюда в августе пчёлы летят. ― Начнут брать, когда вереск зацветёт. Тут в августе, ― говорил Кире брат, ― вереск до того полон мёда, что даже брызжет на сапоги, когда по нему идёшь.[7]

  Леонид Зуров, «Иван-да-марья», 1969
  •  

― Если идти вдвоём бором, чудесно, только деревья и пчёлы, никого кругом нет, а вереск уже, наверно, расцветать начал. Там, друг друга обняв, они гуляют, а вереск цветёт, и над ними пчёлы летают, ― выдумывала она. Когда-то я любил с нею в беседке так мечтать, и это я начал выдумывать всякие чудеса.[7]

  Леонид Зуров, «Иван-да-марья», 1969
  •  

И ― что очень важно ― не было русской природы, русской деревни. Я до девятнадцати лет не видела Москвы, не видела русских рек, полей и леса. Наша семья и семья брата моего отца ― дяди Николая, большого русского учёного, ― забирались на отдых в самое сердце той области царской России, которая носила наименование «великого княжества Финляндского». Моя исконная природа ― серый губчатый исландский мох и высокоствольные мачтовые сосны, лесные озёра без песчаного берега, цветущий вереск ― полями, коврами и над ним бабочки-аргусы ― голубые и огненно-красные, цвета раскалённого металла.[8]

  Евгения Книпович, «Об Александре Блоке», 1985

Вереск в поэзии[править]

Цветы вереска
  •  

На горах он сеет сосны,
На холмах он сеет ели,
На полянах сеет вереск,
Сеет кустики в долинах.

  Калевала, Руна вторая
  •  

Обеты дев, — сказал старик, —
Все вмиг даны, забыты вмиг;
Обняв крутые высоты,
Алеют вереска цветы...[9]

  Вальтер Скотт, (пер. Павловой), «Клятва Мойны», 1816
  •  

В венок себе вплетая бруснику, бересклёт,
Идёт она и песню весёлую поёт;
Срывает для букета сосну, и дуб, и клён
И дёргает берёзы, как вереск или лён.

  Ганс Христиан Андерсен, (пер. Николая Аксакова), «Дочь великана», 1830
  •  

Из вереска напиток
Забыт давным-давно.
А был он слаще мёда,
Пьянее, чем вино.
В котлах его варили
И пили всей семьёй
Малютки-медовары
В пещерах под землей.

  Роберт Льюис Стивенсон, (пер. Маршака), «Вересковый мёд», 1880
  •  

Уж сено убрано; долины
Лиловым вереском полны;
Уж спеют ягоды рябины,
Уж листья жёлтые видны…[10]

  К.Р., «Как жаль, что розы отцветают!..», 1885
  •  

Назад оглянулся ты с горечью новой:
Опишут там каждую тряпку в избе,
Убогое поле, лесок вересковый…
Коса лишь осталась тебе![11]

  Пётр Якубович, «Батрак», 1890
  •  

Мох, да вереск, да граниты
Чуть шумит сосновый бор.
С поворота вдруг открыты
Дали синие озёр.[12]

  Валерий Брюсов, «Вереск», 1905
  •  

И лаврами увит, там нежные Хариты
Сплетают верески свирельной Маргариты…

  Максимилиан Волошин, «Вячеславу Ива́нову», 1907
  •  

Верески под листвьем спали,
Бор зелёный гнулся,
Где-то ныли в тёмной дали
Журавли да гуси.

  Янка Купала, (пер. Брюсова), «По лесам как зацветали…», 1911
  •  

Утонул я в горной речке,
Над которою овечки
Резво щиплют вереск молодой.
Утонул я в горной речке,
Захлебнулся мутною водой.[13]

  Фёдор Сологуб, «Утонул я в горной речке...», 1913
  •  

Стало дышать трудней и слаще...
Скоро, о скоро падёшь бездыханным
Под звуки рогов в дубовой чаще
На вереск болотный — днём туманным![14]

  Георгий Иванов, «Мы скучали зимой...», (из сборника «Вереск»), 1914-1915
  •  

Прощай, прощай! О, вереск, о, туман...
Тускнеет даль, и ропщет океан,
И наш корабль уносит, как ладью...
Храни, Господь, Шотландию мою![14]

  Георгий Иванов, «Шотландия, туманный берег твой...» (из сборника «Вереск»), 1914-1915
  •  

Прощайте, арфа и луна,
Вы за оградой, тополя,
Восточной башни тишина
И вереско́вые поля.

  Георгий Иванов, «Шотландия», 1916
  •  

Наездницы, развалины, псалмы,
И вереском поросшие холмы...

  Марина Цветаева, «Даниил», 1916
  •  

Полотенца лунно-зелёные
На белом окне, на полу.
Но желта свеча намоленая
Под вереском, там, в углу.

  Зинаида Гиппиус, «Сентябрь», 1916
  •  

Я на рассвете шёл по вереску лиловой,
Причудливой горой, казавшейся мне новой.
Утро было прозрачным и ласковым сном.
И на мгновение за серыми камнями
Я видел девочку с покорными глазами,
Торопливую, с бледным и узким лицом…[15]

  Алексей Лозина-Лозинский, «Я шёл на рассвете по вереску лиловой…», 1916
  •  

Я ― вольный музыкант. За мной бежит в извивах
Тот самый хвойный лес, зазубренная нить,
Где должен серый волк народных сказок жить…
Да, есть значительность в осенних переливах.
А я? Я чужд всему Я полон снов красивых.
Вот вересковый холм. Взойти мне, может быть?[15]

  Алексей Лозина-Лозинский, «Иду один, смеясь, в прозрачных перелесках...», 1916
  •  

Грянет выстрел. На вереск
Упаду — хоть бы звук.
Поглядит он на Север,
Поглядит он на Юг...

  Марина Цветаева, «Красный бант в волосах!..», 1918
  •  

— Пусть моей тени
Славу трубят трубачи! —
В вереск — потери,
В вереск — сухие ручьи. <...>
Ввысь, где рябина
Краше Давида-Царя!
В вереск — седины,
В вереск — сухие моря.

  Марина Цветаева, «Деревья», 1922
  •  

Взирает на него, грустит душа оленья,
жалея оленят и вересковый рай;
но он вонзает нож и тот кусок добычи,
то сердце тёплое бросает жадным псам.[16]

  Владимир Набоков, «Майская ночь», 1927
  •  

Вообразите гладь речную,
берёзы, вересковый склон.
Там жил я, драму небольшую
писал из рыцарских времен.[16]

  Владимир Набоков, из калмбрудовой поэмы «Ночное путешествие», 1931
  •  

Белый аист летит,
Над белёсым полесьем летит.
Белорусский мотив
В песне вереска, в песне ракит.[17]

  — ансамбль Песняры, «Белорусcия»

Комментарии[править]

  1. Различие (ботаническое) между вереском и эрикой до такой степени тонкое, что столетиями вереск относился к роду э́рика и считался «э́рикой», из-за чего и всё семейство вересковых получило своё латинское имя: лат. Ericaceae. И только в результате высокоточных микробиологических исследований единственный вид эрики (вереск обыкновенный или лат. Callúna vulgáris) был выделен в отдельный род лат. Callúna, в результате чего образовался маленький ботанический казус. Семейство вересковых, названное в честь вереска (лат. Erica), который сам — перестал быть э́рикой.

Источники[править]

  1. Мария Кюри: «Пьер Кюри». (перевод с французского С.Шукарёва).
  2. Дм.С.Мережковский. Собр. сочинений: в 4 т. Том 2. — М.: «Правда», 1990 г.
  3. А. Белый. «Петербург»: Роман. — СПб: «Кристалл», 1999 г.
  4. Краснов П.Н. «От двуглавого орла к красному знамени»: В двух книгах. Книга 2. Москва, «Айрис-пресс», 2005 г.
  5. М.М.Пришвин. Дневники. 1928-1929. — М.: Русская книга, 2004 г.
  6. Домбровский Ю.О. Собрание сочинений: В 6 томах. Том 2. — М.: Терра, 1992 г.
  7. 7,0 7,1 Л.Ф.Зуров. «Иван-да-марья». — М., журнал «Звезда», 2005 г. № 8-9
  8. Книпович Е.Ф.. Воспоминания. Дневники. Комментарии — М. Советский писатель 1987 г. 144 с.
  9. «Английская поэзия XIV—XIX века». — СПб.: АНИМА, 2001 г. — стр. 140
  10. К.Р., Избранное. — М.: Советская Россия, 1991 г. — стр. 97
  11. Якубович П.Ф., Стихотворения. Ленинград, Советский писатель, 1960 г.
  12. В.Я.Брюсов, Собрание сочинений в семи томах. — М.: Художественная литература, 1973 г. — Том 1. Стихотворения, поэмы 1892—1909 гг.
  13. Сологуб Ф.К., Собрание стихотворений, т. 4, — СПб., 2002. Триолет. Восьмистишие.
  14. 14,0 14,1 Г. Иванов. Стихотворения. Новая библиотека поэта. — СПб.: Академический проект, 2005 г.
  15. 15,0 15,1 А. Лозина-Лозинский. «Противоречия». — М.: Водолей, 2008 г.
  16. 16,0 16,1 В. Набоков. Стихотворения. Новая библиотека поэта. Большая серия. СПб.: Академический проект, 2002 г.
  17. Песняры. Белоруcсия

См. также[править]